Я непостоянна, сегодня вторник.
Месяц во второй фазе Луны.
Беру в руку трёхдюймовый половник,
чтобы заявить соседям сбоку, что они пьяны.
Соседи долго не мучились,
завернулись в пододеяльник во все паруса,
из конфорки тихо текло Бессамумуча,
под окнами чадил ведро с болтами Ниссан.
Очертания рассветной мглы карябали окна
и тыкались влажным носом в чайник,
а я томилась в ожидании томно
и волновалась крайне.
Что вот он типа где-то прозябает мутно
в замшелой кафешке или ещё где,
а на дворе давно приветливое утро
тонет в глазах бодрой собаки,
как кофе в воде
молотый.
Расползается ошмётками коричневыми
звуком таким: ЧВак,
как будто не в чашке фарфоровой, а ведре.
Час назад кто-то за стенкой плакал,
что на улице холодно
и под фонарём с часами до сих пор ожидает Жак.
Я подумала, не тот ли это Жак,
которого я сама жду с половины шестого дня.
Смотрю в окне под окном тот же Ниссан
разогревает бензиновый бак,
я ему делаю жесты – открой кран.
И тут появляется Жак, непонятно откуда
взялся.
Без пальта, в одном галстуке, весь полинял,
а тут не утро, а судный
день в глазах бодрой собаки.
Жак небрежно меняет галс и
и поднимает с асфальта взгляд
ни шатко ни валко.
По-моему, он испугался.
Обступает меня тишина,
предприятие смерти дочернее.
Мысль моя, тишиной внушена,
порывается в небо вечернее.
В небе отзвука ищет она
и находит. И пишет губерния.
Караоке и лондонский паб
мне вечернее небо навеяло,
где за стойкой услужливый краб
виски с пивом мешает, как велено.
Мистер Кокни кричит, что озяб.
В зеркалах отражается дерево.
Миссис Кокни, жеманясь чуть-чуть,
к микрофону выходит на подиум,
подставляя колени и грудь
популярным, как виски, мелодиям,
норовит наготою сверкнуть
в подражании дивам юродивом
и поёт. Как умеет поёт.
Никому не жена, не метафора.
Жара, шороху, жизни даёт,
безнадежно от такта отстав она.
Или это мелодия врёт,
мстит за рано погибшего автора?
Ты развей моё горе, развей,
успокой Аполлона Есенина.
Так далёко не ходит сабвей,
это к северу, если от севера,
это можно представить живей,
спиртом спирт запивая рассеяно.
Это западных веяний чад,
год отмены катушек кассетами,
это пение наших девчат,
пэтэушниц Заставы и Сетуни.
Так майлав и гудбай горячат,
что гасить и не думают свет они.
Это всё караоке одне.
Очи карие. Вечером карие.
Утром серые с чёрным на дне.
Это сердце моё пролетарии
микрофоном зажмут в тишине,
беспардонны в любом полушарии.
Залечи мою боль, залечи.
Ровно в полночь и той же отравою.
Это белой горячки грачи
прилетели за русскою славою,
многим в левую вложат ключи,
а Модесту Саврасову — в правую.
Отступает ни с чем тишина.
Паб закрылся. Кемарит губерния.
И становится в небе слышна
песня чистая и колыбельная.
Нам сулит воскресенье она,
и теперь уже без погребения.
1995
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
