Я непостоянна, сегодня вторник.
Месяц во второй фазе Луны.
Беру в руку трёхдюймовый половник,
чтобы заявить соседям сбоку, что они пьяны.
Соседи долго не мучились,
завернулись в пододеяльник во все паруса,
из конфорки тихо текло Бессамумуча,
под окнами чадил ведро с болтами Ниссан.
Очертания рассветной мглы карябали окна
и тыкались влажным носом в чайник,
а я томилась в ожидании томно
и волновалась крайне.
Что вот он типа где-то прозябает мутно
в замшелой кафешке или ещё где,
а на дворе давно приветливое утро
тонет в глазах бодрой собаки,
как кофе в воде
молотый.
Расползается ошмётками коричневыми
звуком таким: ЧВак,
как будто не в чашке фарфоровой, а ведре.
Час назад кто-то за стенкой плакал,
что на улице холодно
и под фонарём с часами до сих пор ожидает Жак.
Я подумала, не тот ли это Жак,
которого я сама жду с половины шестого дня.
Смотрю в окне под окном тот же Ниссан
разогревает бензиновый бак,
я ему делаю жесты – открой кран.
И тут появляется Жак, непонятно откуда
взялся.
Без пальта, в одном галстуке, весь полинял,
а тут не утро, а судный
день в глазах бодрой собаки.
Жак небрежно меняет галс и
и поднимает с асфальта взгляд
ни шатко ни валко.
По-моему, он испугался.
Меня преследуют две-три случайных фразы,
Весь день твержу: печаль моя жирна...
О Боже, как жирны и синеглазы
Стрекозы смерти, как лазурь черна.
Где первородство? где счастливая повадка?
Где плавкий ястребок на самом дне очей?
Где вежество? где горькая украдка?
Где ясный стан? где прямизна речей,
Запутанных, как честные зигзаги
У конькобежца в пламень голубой, —
Морозный пух в железной крутят тяге,
С голуботвердой чокаясь рекой.
Ему солей трехъярусных растворы,
И мудрецов германских голоса,
И русских первенцев блистательные споры
Представились в полвека, в полчаса.
И вдруг открылась музыка в засаде,
Уже не хищницей лиясь из-под смычков,
Не ради слуха или неги ради,
Лиясь для мышц и бьющихся висков,
Лиясь для ласковой, только что снятой маски,
Для пальцев гипсовых, не держащих пера,
Для укрупненных губ, для укрепленной ласки
Крупнозернистого покоя и добра.
Дышали шуб меха, плечо к плечу теснилось,
Кипела киноварь здоровья, кровь и пот —
Сон в оболочке сна, внутри которой снилось
На полшага продвинуться вперед.
А посреди толпы стоял гравировальщик,
Готовясь перенесть на истинную медь
То, что обугливший бумагу рисовальщик
Лишь крохоборствуя успел запечатлеть.
Как будто я повис на собственных ресницах,
И созревающий и тянущийся весь, —
Доколе не сорвусь, разыгрываю в лицах
Единственное, что мы знаем днесь...
16 января 1934
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
