Павел Сергеевич жил одной мыслью, а мысль жила с ним, и когда-то оба решили, что прекрасно смотрятся как семейная пара, овладевая друг другом. Чтобы мысль совершенно не заняла всё мысленное пространство, Павел Сергеевич иногда мысль поколачивал ей же во благо, ибо, как говорят в народе – бьёт, значит любит.
И в некоторое время Сергеевич решился установить в своей безликой комнате качели. Люстры никогда не было, поэтому мужчина лихо зацепил стыренный с детской площадки мини-аттракцион на крюк под потолком. Жилище засияло от вторжения чуждого, но почему-то экстравагантного, по мнению хозяина, элемента.
Элемент хоть и скрипел ржавыми цепями и едва умещал в себе порядком раскормленный зад Сергеевича, но потрясающе справлялся с героическими обязанностями. Павел Сергеевич, взгромоздясь после тяжкой изнурительной работы дворника на качели, выколачивал из головы мысль. А мысль была нехорошая – не давала ему уснуть, заставляла облепливаться толстыми лепёшками страха, отжимала из дряблой Павлушиной кожи литры пота и пыталась затаиться вместе с душой в пятках.
Павел Сергеевич среди протяжной придушенной ночи садился в качели, начинал медленно раскачиваться, сгибался пополам, чтобы головой пробить стену и парализовать мысль. Сначала он разбивал голову в кровь, волосы в местах удара клочьями облезли, но выход, откуда мысль могла быть депортирована, не проявлялся.
Тогда Павлуша постепенно увеличил скорость качелей, череп через полгода имел продавленный вид, а скальп стал излучать оттенок прокисшего сливового повидла. И как-то в начале марта лёд, в очередной раз столкнувшийся с атомоходом «Ленин», получил обширную пробоину. Через пробоину потекла вспенившаяся жидкость сероватых отблесков, и Павел Сергеевич свалился с качелей на пол бестелесым пальто стандартного кроя.
Эксперт-криминалист Василий Мыслежоров аккуратно обмакнул язык в клейкие разводы, плывшие по обоям, и ощутил покалывание сначала в пятках, потом в незаросшем темечке. «Как она грациозна, молниеносна, гениальна» - шевельнулась мысль в голове Василия, и он с интересом и роковым влечением посмотрел на качели, которые потолок беззвучно раскачивал, постепенно увеличивая скорость.
Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемена у подруги.
Дева тешит до известного предела -
дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела!
Ни объятья невозможны, ни измена.
* * *
Посылаю тебе, Постум, эти книги.
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.
Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных -
лишь согласное гуденье насекомых.
* * *
Здесь лежит купец из Азии. Толковым
был купцом он - деловит, но незаметен.
Умер быстро - лихорадка. По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.
Рядом с ним - легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях империю прославил.
Сколько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил.
* * *
Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.
И от Цезаря далёко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники - ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.
* * *
Этот ливень переждать с тобой, гетера,
я согласен, но давай-ка без торговли:
брать сестерций с покрывающего тела -
все равно что дранку требовать от кровли.
Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я - не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
он и будет протекать на покрывало.
* * *
Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.
Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им...
Как там в Ливии, мой Постум, - или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?
* * *
Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.
Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.
* * *
Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.
Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.
* * *
Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце,
стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.
Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке - Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.
март 1972
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
