В листьях что-то шуршало. Павел Матвеевич Кочегаркин шёл и не ведал об этом. Вялые еловые шишки ударялись ему об голову, отскакивали в бок от тропинки. Павел Матвеевич и шишки не замечал, в ухе глубокой пробкой оттопыривался наушник, звучала неизвестная опера Иоганна, музыка всасывала частично амнезированный мозг Кочегаркина, затем выдувала его мыльными пузырями. Пузыри виноградными гроздьями, иногда пчелиными сотами облепливали дряблые ветки, создавая динамичное ощущение праздника.
Шуршание в листьях становилось беспристрастно оглушающим, низкие квадратно-поцарапанные тучи расползались волосяной мякиной в разные стороны, бросающаяся под ботинки трава мутным плевком отскакивала в небо. Шорох стриг гирлянды воздуха, глотал, питание шло на пользу – на пути Павла Матвеевича воспряла глыба, её не обойти, она продолжала шуршать и понемногу разрушаться. Куски проглоченного воздуха облетали с её тела, падали оземь, скатываясь под ноги Кочегаркина. Наконец он поскользнулся, при падении наушник катапультировался, а шорох шагнул в провал ушного Кочегаркинского проёма.
«Шшмааадеде» - юркнуло что-то в нос Павла и там зачесалось, захотелось чихнуть, но язык толстой непрожаренной котлетой выпал и повис, тут же облепленный мошкарой, над подбородком. Иоганн ещё что-то продолжал поражать неизвестностью, явно пробиваясь сквозь прядающую ушами мглу. Матвеевич постепенно приобретал цветущий вид. Приобрести его было не просто – надо было срывать растения более-менее неувядающего типа и засаживать ими опрокинутый назад лысеющий череп. Удавалось с трудом, глянцевая поверхность не та почва, чтоб укорениться и дать пышное цветение, стебли скользили по натянутому туловищу, возвращаясь в родные пенаты.
После шестичасовой борьбы Павел попробовал обмакивать траву в плавленую дождями грязь. Дело пошло радостнее, через полтора часа куцый с отблесками бугор преобразился – зелёные ниспадающие волнами травы создали эффект пышной шевелюры. Лицо покрылось мутными разводами, производя впечатление театрального грима. Некоторые длинные стебли Кочегаркин засунул за ремень под блистательное исполнение ноктюрна Иоганна. Воздух рукоплескал, воздетые вверх ветки деревьев зашлись в овациях, нервно теряя обесцвеченное оперение. Зритель ждал.
Павел Матвеевич ещё раз мысленно воспроизвёл свою роль построчно. «Но ведь смысл между строк – обомлел он – как я в него теперь проникну весь в гриме и распущенными волосами». Резкий ветер невнятно трепыхал поникшую пачку, шевелюра временами редела, слизываемая забродившей моросью. «Так вот же строки, на мне» – Кочегаркин оглушительно замер, сгреб убегающие по-пластунски «волосы», разложил их на коченеющей от осенних заморозков грязи. Между ними ничего не было.
«Я ослеп» - вдруг решился Матвеевич. Грязь забилась в глаза, струилась жирными тяжёлыми слезами. «Между строк – это я, я – Междустрок. Никто пока об этом не догадывается, но важно мне самому посмотреть в себя. Наше па-де-де настало, Междустрок. Но между строк меня нет».
Картина мира, милая уму: писатель сочиняет про Муму; шоферы колесят по всей земле со Сталиным на лобовом стекле; любимец телевиденья чабан кастрирует козла во весь экран; агукая, играючи, шутя, мать пестует щекастое дитя. Сдается мне, согражданам не лень усердствовать. В трудах проходит день, а к полночи созреет в аккурат мажорный гимн, как некий виноград.
Бог в помощь всем. Но мой физкультпривет писателю. Писатель (он поэт), несносных наблюдений виртуоз, сквозь окна видит бледный лес берез, вникая в смысл житейских передряг, причуд, коллизий. Вроде бы пустяк по имени хандра, и во врачах нет надобности, но и в мелочах видна утечка жизни. Невзначай он адрес свой забудет или чай на рукопись прольет, то вообще купает галстук бархатный в борще. Смех да и только. Выпал первый снег. На улице какой-то человек, срывая голос, битых два часа отчитывал нашкодившего пса.
Писатель принимается писать. Давно ль он умудрился променять объем на вакуум, проточный звук на паузу? Жизнь валится из рук безделкою, безделицею в щель, внезапно перейдя в разряд вещей еще душемутительных, уже музейных, как-то: баночка драже с истекшим сроком годности, альбом колониальных марок в голубом налете пыли, шелковый шнурок...
В романе Достоевского "Игрок" описан странный случай. Гувернер влюбился не на шутку, но позор безденежья преследует его. Добро бы лишь его, но существо небесное, предмет любви - и та наделала долгов. О, нищета! Спасая положенье, наш герой сперва, как Германн, вчуже за игрой в рулетку наблюдал, но вот и он выигрывает сдуру миллион. Итак, женитьба? - Дудки! Грозный пыл объемлет бедолагу. Он забыл про барышню, ему предрешено в испарине толкаться в казино. Лишения, долги, потом тюрьма. "Ужели я тогда сошел с ума?" - себя и опечаленных друзей резонно вопрошает Алексей Иванович. А на кого пенять?
Давно ль мы умудрились променять простосердечье, женскую любовь на эти пять похабных рифм: свекровь, кровь, бровь, морковь и вновь! И вновь поэт включает за полночь настольный свет, по комнате описывает круг. Тошнехонько и нужен верный друг. Таким была бы проза. Дай-то Бог. На весь поселок брешет кабыздох. Поэт глядит в холодное окно. Гармония, как это ни смешно, вот цель его, точнее, идеал. Что выиграл он, что он проиграл? Но это разве в картах и лото есть выигрыш и проигрыш. Ни то изящные материи, ни се. Скорее розыгрыш. И это все? Еще не все. Ценить свою беду, найти вверху любимую звезду, испарину труда стереть со лба и сообщить кому-то: "Не судьба".
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
