Кларисса выла. Клар-рисса лежала на дне канавы и выла, в канаве больше никого не было, разве что немного скользкой грязи и прокисшей листвы. Гниющий смузи, казалось, просочился под кожу Клар и холодом высокого напряжения сплющивал грудную клетку, но даже это не мешало ей выть. Она понимала, что канава в безлюдном месте и стать оперной певицей не получится, но дело совсем не в этом. Небо крайне медленно оседало медным купоросом в пробирке и пропитывало собой смузи.
Клар, не прекращая выть, подняла вверх левую руку и посмотрела сквозь пальцы. Пальцы становились синие. Ногти вовсю мерцали фиолетовой копотью, фаланги же едва отдавали голубоватыми отблесками, как будто миксер не добрался до глубины цвета, опавшего вниз. Вой спиралью ввинчивался в её рассудок:
Клар идёт в театр «Искусства не существует» на спектакль «Режиссёр выбирает главного героя из зрителей»
Режиссёр выбирает Клар
Клар прячет от счастья глаза и ничего не видит
по зрительному залу проносится нарастающий квадрат звука: «УУУУГГГГГГЗЗС»
в оркестровой яме завязывается сюжет, слышно ползающее шуршание
из оркестровой ямы мельтешащими кадрами диафильма извивается петля висельника
в ней кто-то висит
это не Клар
Клар видит, что висит не она
в петле дирижёрская палочка
дирижёр прыгает по сцене, пытаясь вытащить палочку из петли
из оркестровой ямы выносят на носилках дирижёра
левая рука похожа на конструкцию плохо застывшего студня
свисает
Клар подбирает руку, чтобы прижать к телу поближе
она видит, что ногти наливаются сиреневым
тело дирижёра источает аромат апельсиновой цедры
«пора готовить смузи» - думает Кларисс и падает в объятия дирижёра
дирижёр бархатными губами целует её шею
«так он не повесился» - разочарованно плюёт в рампу Клар
дирижёрская палочка выскальзывает из толстой петли
и пробивает хрупкий череп
уснувшего зрителя
в одиннадцатом ряду, шестнадцатое место
«вот он, главный герой» - дергается в эпилептическом припадке режиссёр
и тащит ещё трясущееся тело зрителя
на сцену
«пошли все вон»
зритель полуоткрытыми глазами со сцены наблюдает за петлёй
с неё капает апельсиновый смузи
в небо, оседающее медным купоросом в канаву
Словно пятна на белой рубахе,
проступали похмельные страхи,
да поглядывал косо таксист.
И химичил чего-то такое,
и почёсывал ухо тугое,
и себе говорил я «окстись».
Ты славянскими бреднями бредишь,
ты домой непременно доедешь,
он не призрак, не смерти, никто.
Молчаливый работник приварка,
он по жизни из пятого парка,
обыватель, водитель авто.
Заклиная мятущийся разум,
зарекался я тополем, вязом,
овощным, продуктовым, — трясло, —
ослепительным небом на вырост.
Бог не фраер, не выдаст, не выдаст.
И какое сегодня число?
Ничего-то три дня не узнает,
на четвёртый в слезах опознает,
ну а юная мисс между тем,
проезжая по острову в кэбе,
заприметит явление в небе:
кто-то в шашечках весь пролетел.
2
Усыпала платформу лузгой,
удушала духами «Кармен»,
на один вдохновляла другой
с перекрёстною рифмой катрен.
Я боюсь, она скажет в конце:
своего ты стыдился лица,
как писал — изменялся в лице.
Так меняется у мертвеца.
То во образе дивного сна
Амстердам, и Стокгольм, и Брюссель
то бессонница, Танька одна,
лесопарковой зоны газель.
Шутки ради носила манок,
поцелуй — говорила — сюда.
В коридоре бесился щенок,
но гулять не спешили с утра.
Да и дружба была хороша,
то не спички гремят в коробке —
то шуршит в коробке анаша
камышом на волшебной реке.
Удалось. И не надо му-му.
Сдачи тоже не надо. Сбылось.
Непостижное, в общем, уму.
Пролетевшее, в общем, насквозь.
3
Говори, не тушуйся, о главном:
о бретельке на тонком плече,
поведенье замка своенравном,
заточённом под коврик ключе.
Дверь откроется — и на паркете,
растекаясь, рябит светотень,
на жестянке, на стоптанной кеде.
Лень прибраться и выбросить лень.
Ты не знала, как это по-русски.
На коленях держала словарь.
Чай вприкуску. На этой «прикуске»
осторожно, язык не сломай.
Воспалённые взгляды туземца.
Танцы-шманцы, бретелька, плечо.
Но не надо до самого сердца.
Осторожно, не поздно ещё.
Будьте бдительны, юная леди.
Образумься, дитя пустырей.
На рассказ о счастливом билете
есть у Бога рассказ постарей.
Но, обнявшись над невским гранитом,
эти двое стоят дотемна.
И матрёшка с пятном знаменитым
на Арбате приобретена.
4
«Интурист», телеграф, жилой
дом по левую — Боже мой —
руку. Лестничный марш, ступень
за ступенью... Куда теперь?
Что нам лестничный марш поёт?
То, что лестничный всё пролёт.
Это можно истолковать
в смысле «стоит ли тосковать?».
И ещё. У Никитских врат
сто на брата — и чёрт не брат,
под охраною всех властей
странный дом из одних гостей.
Здесь проездом томился Блок,
а на память — хоть шерсти клок.
Заключим его в медальон,
до отбитых краёв дольём.
Боже правый, своим перстом
эти крыши пометь крестом,
аки крыши госпиталей.
В день назначенный пожалей.
5
Через сиваш моей памяти, через
кофе столовский и чай бочковой,
через по кругу запущенный херес
в дебрях черёмухи у кольцевой,
«Баней» Толстого разбуженный эрос,
выбор профессии, путь роковой.
Тех ещё виршей первейшую читку,
страшный народ — борода к бороде,
слух напрягающий. Небо с овчинку,
сомнамбулический ход по воде.
Через погост раскусивших начинку.
Далее, как говорится, везде.
Знаешь, пока все носились со мною,
мне предносилось виденье твоё.
Вот я на вороте пятна замою,
переменю торопливо бельё.
Радуйся — ангел стоит за спиною!
Но почему опершись на копьё?
1991
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
