Договорились встретиться в кафе.
А у меня-то семеро по лавкам...
Ну, в общем, опоздала. Подшофе
уже подруги были. Очень гладко
тëк разговор - колечки, маникюр,
мужья, свекрови, садики и школы.
А мне штрафную, в радостный аллюр
сознание пустив... По протоколу
шла встреча дальше, но не для меня.
Мне так хотелось каждому открыться,
И музыкальной паузе огня
добавить, к потолку взлетев жар-птицей.
Я утешала сумрачных подруг:
мужья козлы, но что же тут поделать...
И вырывала микрофон из рук
какого-то зарвавшегося деда -
директора кафе, но кто же знал!
Он не давал мне петь про Колю* песню.
Мне, между тем, рукоплескал весь зал,
меня им слушать было интересней,
чем скрипача с унылым до-диез,
ну или как там... Но смычок сломала
я не нарочно, сам ко мне полез,
пытаясь вырвать скрипку. И вокалом
своим его хотела подбодрить,
А он уселся в уголке и плачет.
Пришлось с ним пить на брудершафт... Кадриль
мы станцевать хотели, только мальчик
ди-джей который, быстро убежал
при виде нас со скрипачом. Идея
запить вином текилу не свежа,
и не оригинальна... Вот болею
вторые сутки. Как пришла домой
я помню смутно. Ну, точней частично -
в часах кукушка злилась... Боже мой,
я поломала карму бедной птичке.
Потом провал. Проснулась на ковре.
В одном чулке и рукаве без блузки...
И поняла текила - это вред!
Текилу на..., простите мой французский.
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
