О, королева, только не реви!
Твой фаворит контужен на дуэли!
Нет, с кем он дрался мы не разглядели.
Такой конфуз, но это c’est la vie.
Миледи, право слово, будь мудрей.
Желанный, нежный... Завтра будет новый,
ещё и лучше. В этом что такого?
Слегка смазлив, и то за счёт кудрей.
Умён, бесстрашен, искренен, горяч?
Таких в округе нашей каждый пятый.
Зачем упрямо ищешь виноватых,
и верещишь фальцетом - "где палач?"
Палач в запое третий день подряд.
Могу понять, запьëшь с такой работой,
без выходных и отпуска. Ну, что ты,
какой тут бунт?! Так... люди говорят.
А я молчу, как рыба. Нем и глух.
Возможно, думать научился громко.
Потише думать? Ладно. В общем, Ромка,
ну, Ромуальд, дворецкий вызвал двух,
а может трёх, отличных докторов...
Не мямлю вовсе, говорю, как было.
Что? Не сказал? Конечно, не убило -
его убьëшь... Детина - будь здоров!
Врачи смотрели, говорят, что жив.
Но подожди, сейчас о самом главном!
Такое дело... как бы это... ладно...
Присядь вот тут, а лучше полежи.
О чём был спор и что пошло не так,
любимчик твой сказать пока не в силах.
Бежал ли, гнался, только на кобылу
с балкона спрыгнул. Вроде высота
была не слишком и вокруг светло,
но приземлился очень неудачно.
В покоях он. Лежит болезный, плачет
и проклинает жёсткое седло.
Увы, mon cher, но это c’est la vie.
Твой фаворит теперь не для любви.
Юрка, как ты сейчас в Гренландии?
Юрка, в этом что-то неладное,
если в ужасе по снегам
скачет крови
живой стакан!
Страсть к убийству, как страсть к зачатию,
ослепленная и зловещая,
она нынче вопит: зайчатины!
Завтра взвоет о человечине...
Он лежал посреди страны,
он лежал, трепыхаясь слева,
словно серое сердце леса,
тишины.
Он лежал, синеву боков
он вздымал, он дышал пока еще,
как мучительный глаз,
моргающий,
на печальной щеке снегов.
Но внезапно, взметнувшись свечкой,
он возник,
и над лесом, над черной речкой
резанул
человечий
крик!
Звук был пронзительным и чистым, как
ультразвук
или как крик ребенка.
Я знал, что зайцы стонут. Но чтобы так?!
Это была нота жизни. Так кричат роженицы.
Так кричат перелески голые
и немые досель кусты,
так нам смерть прорезает голос
неизведанной чистоты.
Той природе, молчально-чудной,
роща, озеро ли, бревно —
им позволено слушать, чувствовать,
только голоса не дано.
Так кричат в последний и в первый.
Это жизнь, удаляясь, пела,
вылетая, как из силка,
в небосклоны и облака.
Это длилось мгновение,
мы окаменели,
как в остановившемся кинокадре.
Сапог бегущего завгара так и не коснулся земли.
Четыре черные дробинки, не долетев, вонзились
в воздух.
Он взглянул на нас. И — или это нам показалось
над горизонтальными мышцами бегуна, над
запекшимися шерстинками шеи блеснуло лицо.
Глаза были раскосы и широко расставлены, как
на фресках Дионисия.
Он взглянул изумленно и разгневанно.
Он парил.
Как бы слился с криком.
Он повис...
С искаженным и светлым ликом,
как у ангелов и певиц.
Длинноногий лесной архангел...
Плыл туман золотой к лесам.
"Охмуряет",— стрелявший схаркнул.
И беззвучно плакал пацан.
Возвращались в ночную пору.
Ветер рожу драл, как наждак.
Как багровые светофоры,
наши лица неслись во мрак.
1963
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
