Поплачь о нём пока он живой
Люби его таким, каким он есть
=Чайф=
* * *
Тихое счастье, мой друг, получить от тебя письмечко бутылочной почтой. По вялотекущим волнам холодеющего и тормозящего от глобального потепления Гольфстрима человеческих отношений.
Знаешь, я ощутил себя настоящим фанатом бутылочной почты. Ибо. Ничто так не радует как долгожданное ощущение движухи. В виде, скажем, известия от близкого человека. И от далёкого тоже.
Есть такое мудрое восточное учение дао. Ну, оно там, о пути чела по жизни и о невмешательстве во всяческие процессы бренной да суетной активности. Долго объяснять. Да ещё объяснять то, чего до конца не понимаешь.
Мне понравился там один контровой принцип. Называется принцип У-ВЭЙ. По-русски вкратце он звучит так: Достойное придёт к достойному.
Знаешь, вот был я сомневающимся даосистом, а стал с твоим письмом даосистом убеждённым.
Я понял: так работает же! Вот держу я письмо твоё и вижу: достойное пришло. И посчитал я себя этому достойным, раз пришло.
А как оно шло, друг мой? Как писал один мой приятель, менестрель от сохи,
Ты стучишь в мою дверь
Я, возможно, дома, и швец, и жнец
Но кто я теперь?
Безответен и нем, как стадо овец,
прошедших вдоль
узкой кромки, с которой срываются вниз,
переживших боль,
и своих мясников, и коварных лис
Но вернувшихся в этот свет
через столько лет
через столько лет
Я всё тот же, что был –
то же бренное тело и та же душа
И ещё не остыл,
от твоей любви неровно' дыша
Ты, возможно, шла
к этой двери впрямь через Антарктиду
Всё, что в жизни нашла –
по пути застрявшую в теле обиду
и так далее.
Так вот – через Антарктиду оно и шло. И через джунгли шло. И через Гималаи перистыми облаками переваливало. Я уж не говорю о приснопамятном Гольфстриме, упокой на днях, Господи, его душу.
Но дошло же! Достойное к, будем считать, достойному.
А наши души, Господи, подожди, не упокаивай. Да будет на то воля твоя. Дай нам ещё немного времени.
Да, времени. Времени, конечно. Время конечно. Именно так.
Если приглядеться к нашему космосу, время в нём как бы встало.
А если приглядеться повнимательней – нет, товарищ, не встало. Путь дао вьётся под нами потихоньку. И письма доходят.
А вот как писал о времени всё тот же широко известный в узких кругах деятель красного словца –
Это он не подумал. Это он погорячился. Письма же доходят.
Это означает, друг мой, что я у тебя есть. Или, по меньшей мере, был на момент броска бутылки в Гольфстрим. Это уже много.
А когда ты получишь ответную бутылку, это также сигнал, что и ты у меня есть. Или был, за вычетом времени плавания бутылки. Иначе, зачем в нашем космосе сигналы?
У меня прекрасные бутылки для сигналов. Из-под шампанского, прочные такие бомбы. С пластиковыми пробками. Это надёжней для наших гольфстримов. Полипропилен плохо жрут микроорганизмы.
Это так удобно – шампанское выпьешь, потом туда же опустишь письмецо, написанное непременно чернилами. Пробку забьёшь дланью.
И – швырь в мировой океан.
Потом сядешь на бережку и ждёшь. Самое приятное – это ждать. Тебя омывают нежные волны времени, мягче которых нет в мире субстанции.
Время – это единственное, что движется в нашем космосе. Быстро ли, медленно, но движется.
Есть мнение, товарищ, что время – деньги. Ха! Да никакие деньги не стоят времени. Не то измерение.
Время – категория Бога. А деньги – понятно, какая категория. Тлен, прах и томление духа. Кесарево, в общем.
Несравнимые по ценности фишки.
Вот у одного северного народа фраза “потерять время” обозначает буквально – умереть. Я согласен. Жизнь – это когда оно идёт и его чувствуешь. А когда оно не идёт и его не чувствуешь, всё. Время потерял. Можно относить за горгаз. Вперёд ногами.
В этом дивном движущемся и щекочущем все фибры времени я и буду ждать твоей следующей бутылки. И дождусь. Если доживу. В любом случае – дождусь.
Ибо. Восточную мудрость не пропьёшь.
На каком угодно свете – Достойное всегда приходит к достойному.
Царь Дакии,
Господень бич,
Аттила, -
Предшественник Железного Хромца,
Рождённого седым,
С кровавым сгустком
В ладони детской, -
Поводырь убийц,
Кормивший смертью с острия меча
Растерзанный и падший мир,
Работник,
Оравший твердь копьём,
Дикарь,
С петель сорвавший дверь Европы, -
Был уродец.
Большеголовый,
Щуплый, как дитя,
Он походил на карлика –
И копоть
Изрубленной мечами смуглоты
На шишковатом лбу его лежала.
Жёг взгляд его, как греческий огонь,
Рыжели волосы его, как ворох
Изломанных орлиных перьев.
Мир
В его ладони детской был, как птица,
Как воробей,
Которого вольна,
Играя, задушить рука ребёнка.
Водоворот его орды крутил
Тьму человечьих щеп,
Всю сволочь мира:
Германец – увалень,
Проныра – беглый раб,
Грек-ренегат, порочный и лукавый,
Косой монгол и вороватый скиф
Кладь громоздили на его телеги.
Костры шипели.
Женщины бранились.
В навозе дети пачкали зады.
Ослы рыдали.
На горбах верблюжьих,
Бродя, скикасало в бурдюках вино.
Косматые лошадки в тороках
Едва тащили, оступаясь, всю
Монастырей разграбленную святость.
Вонючий мул в очёсках гривы нёс
Бесценные закладки папских библий,
И по пути колол ему бока
Украденным клейнодом –
Царским скиптром
Хромой дикарь,
Свою дурную хворь
Одетым в рубища патрицианкам
Даривший снисходительно...
Орда
Шла в золоте,
На кладах почивала!
Один Аттила – голову во сне
Покоил на простой луке сидельной,
Был целомудр,
Пил только воду,
Ел
Отвар ячменный в деревянной чаше.
Он лишь один – диковинный урод –
Не понимал, как хмель врачует сердце,
Как мучит женская любовь,
Как страсть
Сухим морозом тело сотрясает.
Косматый волхв славянский говорил,
Что глядя в зеркало меча, -
Аттила
Провидит будущее,
Тайный смысл
Безмерного течения на Запад
Азийских толп...
И впрямь, Аттила знал
Свою судьбу – водителя народов.
Зажавший плоть в железном кулаке,
В поту ходивший с лейкою кровавой
Над пажитью костей и черепов,
Садовник бед, он жил для урожая,
Собрать который внукам суждено!
Кто знает – где Аттила повстречал
Прелестную парфянскую царевну?
Неведомо!
Кто знает – какова
Она была?
Бог весть.
Но посетило
Аттилу чувство,
И свила любовь
Своё гнездо в его дремучем сердце.
В бревенчатом дубовом терему
Играли свадьбу.
На столах дубовых
Дымилась снедь.
Дубовых скамей ряд
Под грузом ляжек каменных ломился.
Пыланьем факелов,
Мерцаньем плошек
Был озарён тот сумрачный чертог.
Свет ударял в сарматские щиты,
Блуждал в мечах, перекрестивших стены,
Лизал ножи...
Кабанья голова,
На пир ощерясь мёртвыми клыками,
Венчала стол,
И голуби в меду
Дразнили нежностью неизречённой!
Уже скамейки рушились,
Уже
Ребрастый пёс,
Пинаемый ногами,
Лизал блевоту с деревянных ртов
Давно бесчувственных, как брёвна, пьяниц.
Сброд пировал.
Тут колотил шута
Воловьей костью варвар низколобый,
Там хохотал, зажмурив очи, гунн,
Багроволикий и рыжебородый,
Блаженно запустивший пятерню
В копну волос свалявшихся и вшивых.
Звучала брань.
Гудели днища бубнов,
Стонали домбры.
Детским альтом пел
Седой кастрат, бежавший из капеллы.
И длился пир...
А над бесчинством пира,
Над дикой свадьбой,
Очумев в дыму,
Меж закопчённых стен чертога
Летал, на цепь посаженный, орёл –
Полуслепой, встревоженный, тяжёлый.
Он факелы горящие сшибал
Отяжелевшими в плену крылами,
И в лужах гасли уголья, шипя,
И бражников огарки обжигали,
И сброд рычал,
И тень орлиных крыл,
Как тень беды, носилась по чертогу!..
Средь буйства сборища
На грубом троне
Звездой сиял чудовищный жених.
Впервые в жизни сбросив плащ верблюжий
С широких плеч солдата, - он надел
И бронзовые серьги и железный
Венец царя.
Впервые в жизни он
У смуглой кисти застегнул широкий
Серебряный браслет
И в первый раз
Застёжек золочённые жуки
Его хитон пурпуровый пятнали.
Он кубками вливал в себя вино
И мясо жирное терзал руками.
Был потен лоб его.
С блестящих губ
Вдоль подбородка жир бараний стылый,
Белея, тёк на бороду его.
Как у совы полночной,
Округлились
Его, вином налитые глаза.
Его икота била.
Молотками
Гвоздил его железные виски
Всесильный хмель.
В текучих смерчах – чёрных
И пламенных –
Плыл перед ним чертог.
Сквозь черноту и пламя проступали
В глазах подобья шаткие вещей
И рушились в бездонные провалы.
Хмель клал его плашмя,
Хмель наливал
Железом руки,
Темнотой – глазницы,
Но с каменным упрямством дикаря,
Которым он создал себя,
Которым
В долгих битвах изводил врагов,
Дикарь борол и в этом ратоборстве:
Поверженный,
Он поднимался вновь,
Пил, хохотал, и ел, и сквернословил!
Так веселился он.
Казалось, весь
Он хочет выплеснуть себя, как чашу.
Казалось, что единым духом – всю
Он хочет выпить жизнь свою.
Казалось,
Всю мощь души,
Всю тела чистоту
Аттила хочет расточить в разгуле!
Когда ж, шатаясь,
Весь побагровев,
Весь потрясаем диким вожделеньем,
Ступил Аттила на ночной порог
Невесты сокровенного покоя, -
Не кончив песни, замолчал кастрат,
Утихли домбры,
Смолкли крики пира,
И тот порог посыпали пшеном...
Любовь!
Ты дверь, куда мы все стучим,
Путь в то гнездо, где девять кратких лун
Мы, прислонив колени к подбородку,
Блаженно ощущаем бытие,
Ещё не отягчённое сознаньем!..
Ночь шла.
Как вдруг
Из брачного чертога
К пирующим донёсся женский вопль...
Валя столы,
Гудя пчелиным роем,
Толпою свадьба ринулась туда,
Взломала дверь и замерла у входа:
Мерцал ночник.
У ложа на ковре,
Закинув голову, лежал Аттила.
Он умирал.
Икая и хрипя,
Он скрёб ковёр и поводил ногами,
Как бы отталкивая смерть.
Зрачки
Остеклкневшие свои уставя
На ком-то зримом одному ему,
Он коченел,
Мертвел и ужасался.
И если бы все полчища его,
Звеня мечами, кинулись на помощь
К нему,
И плотно б сдвинули щиты,
И копьями б его загородили, -
Раздвинув копья,
Разведя щиты,
Прошёл бы среди них его противник,
За шиворот поднял бы дикаря,
Поставил бы на страшный поединок
И поборол бы вновь...
Так он лежал,
Весь расточённый,
Весь опустошённый
И двигал шеей,
Как бы удивлён,
Что руки смерти
Крепче рук Аттилы.
Так сердца взрывчатая полнота
Разорвала воловью оболочку –
И он погиб,
И женщина была
В его пути тем камнем, о который
Споткнулась жизнь его на всём скаку!
Мерцал ночник,
И девушка в углу,
Стуча зубами,
Молча содрогалась.
Как спирт и сахар, тёк в окно рассвет,
Кричал петух.
И выпитая чаша
У ног вождя валялась на полу,
И сам он был – как выпитая чаша.
Тогда была отведена река,
Кремнистое и гальчатое русло
Обнажено лопатами, -
И в нём
Была рабами вырыта могила.
Волы в ярмах, украшенных цветами,
Торжественно везли один в другом –
Гроб золотой, серебряный и медный.
И в третьем –
Самом маленьком гробу –
Уродливый,
Немой,
Большеголовый
Покоился невиданный мертвец.
Сыграли тризну, и вождя зарыли.
Разравнивая холм,
Над ним прошли
Бесчисленные полчища азийцев,
Реку вернули в прежнее русло,
Рабов зарезали
И скрылись в степи.
И чёрная
Властительная ночь,
В оправе грубых северных созвездий,
Осела крепким
Угольным пластом,
Крылом совы простёрлась над могилой.
1933, 1940
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
