Приключение со счастливым концом. Относительно счастливым. Основное счастье тут в том, что приобрёлся ценный опыт не доводить натуру свою грешную до таких приключений. Не травить судьбу. Ибо она постоянством не отличается. Сегодня пронесло, завтра вляпаешься по самые уши, что и башка отлетит. Ангел-хранитель за полётом пьяной твоей мысли может и не уследить.
Усвоить-то этот опыт, я, может, и усвоил. Но по горячей буйной юности даже после такого кунштюка пить не бросают. Рановато.
Однако ходить на такие авантюры в лихих компаниях я перестал. Приём спиртосодержащих препаратов стал с тех пор более камерным, более осторожным и подстрахованным от неожиданностей. Даже, стыдно сказать, эти мероприятия мной планировались и регулировались. Постепенно, с годами определилась некая норма, после которой я реально останавливался.
И вот настал, ещё постыднее сказать, момент, когда я начал задавать себе этот крамольный вопрос “на хрена?”. К тому времени я заметил следующее – сколько б я не пил, кайфа не наступало. Расслабона не было. Цыганского счастья не чувствовалось. Жизненная ясность не приходила. Приходили только негативные стороны процесса – неконтролируемое поведение, дезориентация в пространстве, заплетающиеся язык и ноги. Ну и, конечно, абстинентный синдром на утро. Страшный синдром, с которым не хотелось жить дальше.
А потом дошло самое главное. Как в той сказке про голого короля. Ну нашёлся же юный пионер, отвязанный да неотёсанный, обнародовал свой домысел некошерный – а король-то голый! Так и у меня. Нашёлся какой-то атом во всей мятущейся утробе да выдал на всю ивановскую – а водка-то невкусная! И пошла по утробе цепная реакция. И прогремел этот большой взрыв. Ля!!! Да они ж тебя надувают как цыгане хворую лошадь! И за что это стадо тебя купило, старое ты мудило? За невкусную дурью жижу, красиво разлитую в стеклянную филигрань, за эту слезу комсомолки, которая только и умеет, что динамить такого молодца, как я?
Я раньше робко подозревал, что мир неискренен со мной. Что под меня не заточен и под меня не прогибается. А тут – нате! Мой дивный добрый любвеобильный подход к нему, к миру, в одночасье рухнул. Мужику за сорок, а он только допёр. Вот это чудо, добро, любовь, красивый секс с комсомолками, вселенское хиповское братство, реализация прогрессивных начал – хрен вам, молодой человек. Вот получите эрзац-мир вместо того – водку. Да, мне один товарищ признался – меня, мол, иногда тянет на женщин. С этим мне сложно. Взаимопонимания никакого, не умею я с ними. Но вопрос решается просто – стакан наливаю и пью. И тяги как не бывало. Водка, говорил он – это типа наше всё. И добро, и смех, и женщина, и семья, и песня без баяна. Как это просто – инстинкт альфа-самца утопить в стакане. Сублимировать все эти сложные тяги и поползновения. И жизнь, и смерть с ним реально легче, со стаканом.
Когда я пил свою Цистерну, я даже об этом не задумывался. Просто искренне хотелось на свою корму приключений. Романтики. Восторга железных арматур, как выражался один мой покойный приятель, поэт и непризнанный гений жизненных аллюзий.
А тут вот так. Приплыл. Открыл сермяжную правду.
Далее я задумался оп следующем. А чем же культура пития с библейских времён брала людские души, каким таким позитивом? И ответил себе: да она просто была не такая, эта культура. Мы просто о ней и не знали, с пелёнок видя культуру невкусной дури, сублимирующую всякие нереализованности простых советских людей.
Я читал Библию. Я читал Евангелие. Я читал разную хорошую литературу про вино. Вино, именно как кровь Христову. И кое-что понял.
И тут нас обманули. И тут нам заменили божественный напиток бесовским суррогатом. Там же, товарищи, что вином называли? Натуральный перебродивший сок, скажем, винограда. Выстоявший сколько положено, в каких надо мехах, очищенный временем и людским терпением. Разлитый грамотно по амфорам, кувшинам, стеклянным бутылям. Хранившийся как надо, в каких надо погребах. И так далее.
А, главное, поднесено сие к хорошей доброжелательной компании, выпито с надлежащим смаком, не торопясь, под неспешный да нематерный разговор. Гармония тела и духа, не иначе.
Вот вам другая сторона медали. Дошедшая до современного потребителя спиртного.
Современное ширпотребное зелье вином назвать уже нельзя. Технология изготовления библейских напитков сильно затратна для массового производства. Дело поставлено совсем уж, простите, раком. Кто-то донельзя умный догадался, что весь цимес в алкогольном напитке – это относительная доля чистого спирта. Именно она действует на чела наркотически эффективно. По сему задача – повысить, как говорят простые люди, обороты. И началось! Крепление вин – даёшь! Перегонка вин в винные спирты – на ура! Будормага (благородное слово купаж тут не подходит) хрен те знает чего с чёрт знает чем – да ради Бога! Разбавление промышленного спирта (хорошо, если из какого-нибудь зерна или картошки) водой – да на здоровье! Градус дури повысить! Время производства сократить! Выстаивание – убрать совсем.
И пошла дурь конвейерами да ящиками. И пошли декалитры на душу населения. И пустились абстинентные синдромы на поток. Я уж не говорю про всю кесареву составляющую процесса, то есть деньги. Богова часть культуры отброшена и забыта напрочь. Диавол потирает руки в сторонке, мерзко улыбаясь.
Я не сторонник постоянного цитирования Библии. Я не знаю, что в ней на сей счёт сказано. Но при желании там можно найти и эту печальную сказку.
В общем, позор джунглей, как говорят простые люди.
Это я так рассуждал, когда моя Цистерна уже реально подходила к концу. Она поэтому и не была такой объёмной, как у моих более простых приятелей. Которых добрую половину уже отнесли вперёд ногами. В том числе и по традиционной русской причине.
Я долго думал, как вернуться к библейской культуре потребления крови Христовой. Чтоб получать от неё кайф. Такой старорежимный сермяжный кондовый кайф. Непохожий на тот, что пришлось испытать во времена Цистерны.
И пришёл к следующему. Надо попробовать изготовлять кровь Христову самому. И употреблять её не иначе как апостолы на Тайной вечере. Каждое винопитие должно быть сакральным актом, чистым жизненным пейзажем и настоящими именинами сердца. Наверное, это трудно. Но не невозможно, как, согласно старому анекдоту, Ленин писал на стене туалета по поводу раскуривания брошенных в унитаз бычков. Я прошу прощения за не шибко корректный бряк, просто навеяло.
Винограда в наших суровых краях не растёт. По крайней мере, такого, который давал бы пригодный для виноделия сок.
Я читал много литературы по виноделию. По технологиям изготовления алкогольных напитков. И, в конце концов, остановился на технологии изготовления сухого вина из смородины, красной и белой, как основного виноматериала. Я отмёл технологии сладких, полусладких, игристых, токайских вин из-за их относительной сложности в домашних условиях. Я даже не стал вникать в технологии изготовления креплёных вин, всяких там портвейнов, мадер и вермутов. Ибо никто изначально кровь Христову ничем не крепил. Нечистый сюжет, решил я насчёт вышеперечисленного. И даже не заморачивался о технологиях водок, наливок, виски, коньяков, чачи и прочей самогонки. Вообще трэш, как говорят нынешние простые молодые люди.
Итак, сухое вино из огородной смородины. Я убедился, что она и есть наш северный виноград. Именно красная и белая (встречается ещё бордовая, но реже). Из чёрной вина в классическом виде не сделаешь, ибо чёрная смородина по сути немного другая ягода, полная клейких веществ пектинов. Они загущают сусло и портят его чистоту. Поэтому я её применял только в качестве красящей ароматической добавки в небольших количествах для придания бархатистого шарма конечному продукту.
Я также пробовал изготовлять сухие вина из яблок, крыжовника, ирги, малины, что не противоречило замыслу. Но из этих чудесных плодов вино получалось только с большими трудозатратами и изощрёнными методами очистки. Либо конечный литраж был недопустимо мал из-за ограниченных возможностей домашнего виноделия.
Поэтому я определил для себя оптимум – сухое вино из белой, красной смородины либо их смеси.
И для этого процесса я отшлифовал технологию под свои домашние условия идеально. Вино указанного сортимента шло у меня как с конвейера. Ни у кого другого из моих озабоченных коллег, домашних виноделов, я такого не видел. И страшно этим гордился. Внутри себя, разумеется.
Вино из смородины я не отличал от покупного виноградного вина, которое можно было считать честным. То есть реально сделанного из винограда как виноматериала. Ну, с небольшими промышленными издержками. Наподобие консервантов. Я давно уже научился распознавать и по вкусу, и по другим признакам винозаменители из воды, спирта и вкусовых добавок, разлитые в подмосковных сараях какими-нибудь гастарбайтерами. Я брал настоящее вино, чаще грузинское, и сравнивал со своим. Различия во вкусе я не чувствовал.
Тут надо сказать, что от природы я обделён острыми вкусовыми рецепторами и чутким обонянием. Настоящий знаток и ценитель, конечно, отличил бы смородинное вино от виноградного. Но по мне и так было неплохо. Как и для тех избранных в собутыльники, кого я им угощал.
Вот, казалось бы, гармония в таком деликатном вопросе через всякие тернии достигнута. Потребляй кровь Христову, хвали Господа за низпосланное озарение, восхищайся плодами его природной матчасти, празднуй с достойными товарищами именины сердца.
Но ведь что постоянно под Луной? Какая гармония непоколебима под вселенскими магнитными полями, известными своими флюктуациями да бурями? Да никакая, товарищи. Нет ея, и всё тут.
Далее пошли следующие девиации бытия. Стали пропадать достойные собутыльники. Стала таять та творческая интеллигенция вокруг да около этого процесса. Кто уехал, кто отошёл от дел, кто увяз по уши в семейном омуте, кто, в конце концов, просто ушёл в лучший мир. Опустела без них земля. Не стало творческих личностей – музыкантов, художников, стихоплётов, технарей, влюблённых в хард и софт, любительский эфир без границ и бурлящие новые прогрессивные идеи в электронике и звукозаписи. Не стало красивых и не очень красивых комсомолок, вдохновлявших и на жизнь, и на смерть, и на несколько строк. В общем, контингент мой, как когда-то вера в общечеловеческие ценности, провалился куда-то в бездну.
А без собутыльников какие именины сердца? Какая гармония пития крови Христовой? Её потребляют ученики да апостолы, да и просто хорошие люди. А тут, глядишь, и ноги помыть некому.
Раньше, бывало, выпуск такого-то года в виде бомб с вином расходился ещё до начала цветения смородины нового урожая. Всё выпивалось насухую благодарным контингентом.
А что теперь? Ряды и колонны бутылок стоят в подполье лет пять, дображивают. Пить некому. То есть пить не с кем.
Я долго думал, чем бы закончить эту краткую, минут на сорок, лекцию. Каким доминантсептаккордом. Пока не придумал нужное слово, на котором и закруглюсь, товарищи.
Анабиоз. Есть такое слово в науке, которую я в данный момент представляю. Перед уходом в лучший мир чел иногда впадает в анабиоз. Это когда уже всё по хрену в подлунном мире. И вино, и его подделки, и слова, и ноты, и септаккорды из нот. Комсомолки и их слёзы. А также всё человеческое стадо, которое поддерживает эту фуфырную надстройку над базисом.
Базис продолжает иметь место быть. Доятся коровы, пилятся дрова, режется железо, кладётся камень, качается вода. Клеится какая-нибудь фанера, даётся кубатура. Зреет и наливается виноматериал – виноград, смородина, ячмень. Даже, бывает, пишутся песни.
Но чела постигает анабиоз. Он проводит оставшиеся мгновения и годы в некоем подобии сна. Я не готов ответить, отчего это бывает.
Я думаю, сформулирую эту мысль позже, посвятив этому состоянию моё следующее эссе. До встречи, мои благодарные читатели, на разных краснобайских платформах в этом необъятном словесном космосе.
Приснился раз, бог весть с какой причины,
Советнику Попову странный сон:
Поздравить он министра в именины
В приемный зал вошел без панталон;
Но, впрочем, не забыто ни единой
Регалии; отлично выбрит он;
Темляк на шпаге; всё по циркуляру —
Лишь панталон забыл надеть он пару.
2
И надо же случиться на беду,
Что он тогда лишь свой заметил иромах,
Как уж вошел. «Ну, — думает, — уйду!»
Не тут-то было! Уж давно в хоромах.
Народу тьма; стоит он на виду,
В почетном месте; множество знакомых
Его увидеть могут на пути —
«Нет, — он решил, — нет, мне нельзя уйти!
3
А вот я лучше что-нибудь придвину
И скрою тем досадный мой изъян;
Пусть верхнюю лишь видят половину,
За нижнюю ж ответит мне Иван!»
И вот бочком прокрался он к камину
И спрятался по пояс за экран.
«Эх, — думает, — недурно ведь, канальство!
Теперь пусть входит высшее начальство!»
4
Меж тем тесней всё становился круг
Особ чиновных, чающих карьеры;
Невнятный в аале раздавался звук;
И все принять свои старались меры,
Чтоб сразу быть замеченными. Вдруг
В себя втянули животы курьеры,
И экзекутор рысью через зал,
Придерживая шпагу, пробежал.
5
Вошел министр. Он видный был мужчина,
Изящных форм, с приветливым лицом,
Одет в визитку: своего, мол, чина
Не ставлю я пред публикой ребром.
Внушается гражданством дисциплина,
А не мундиром, шитым серебром,
Всё зло у нас от глупых форм избытка,
Я ж века сын — так вот на мне визитка!
6
Не ускользнул сей либеральный взгляд
И в самом сне от зоркости Попова.
Хватается, кто тонет, говорят,
За паутинку и за куст терновый.
«А что, — подумал он, — коль мой наряд
Понравится? Ведь есть же, право слово,
Свободное, простое что-то в нем!
Кто знает! Что ж! Быть может! Подождем!»
7
Министр меж тем стан изгибал приятно:
«Всех, господа, всех вас благодарю!
Прошу и впредь служить так аккуратно
Отечеству, престолу, алтарю!
Ведь мысль моя, надеюсь, вам понятна?
Я в переносном смысле говорю:
Мой идеал полнейшая свобода —
Мне цель народ — и я слуга народа!
8
Прошло у нас то время, господа, —
Могу сказать; печальное то время, —
Когда наградой пота и труда
Был произвол. Его мы свергли бремя.
Народ воскрес — но не вполне — да, да!
Ему вступить должны помочь мы в стремя,
В известном смысле сгладить все следы
И, так сказать, вручить ему бразды.
9
Искать себе не будем идеала,
Ни основных общественных начал
В Америке. Америка отстала:
В ней собственность царит и капитал.
Британия строй жизни запятнала
Законностью. А я уж доказал:
Законность есть народное стесненье,
Гнуснейшее меж всеми преступленье!
10
Нет, господа! России предстоит,
Соединив прошедшее с грядущим,
Создать, коль смею выразиться, вид,
Который называется присущим
Всем временам; и, став на свой гранит,
Имущим, так сказать, и неимущим
Открыть родник взаимного труда.
Надеюсь, вам понятно, господа?»
11
Раадался в зале шепот одобренья,
Министр поклоном легким отвечал,
И тут же, с видом, полным снисхожденья,
Он обходить обширный начал зал:
«Как вам? Что вы? Здорова ли Евгенья
Семеновна? Давно не заезжал
Я к вам, любезный Сидор Тимофеич!
Ах, здравствуйте, Ельпидифор Сергеич!»
12
Стоял в углу, плюгав и одинок,
Какой-то там коллежский регистратор.
Он и к тому, и тем не пренебрег:
Взял под руку его: «Ах, Антипатор
Васильевич! Что, как ваш кобелек?
Здоров ли он? Вы ездите в театор?
Что вы сказали? Всё болит живот?
Aх, как мне жаль! Но ничего, пройдет!»
13
Переходя налево и направо,
Свои министр так перлы расточал;
Иному он подмигивал лукаво,
На консоме другого приглашал
И ласково смотрел и величаво.
Вдруг на Попова взор его упал,
Который, скрыт экраном лишь по пояс,
Исхода ждал, немного беспокоясь.
14
«Ба! Что я вижу! Тит Евсеич здесь!
Так, так и есть! Его мы точность знаем!
Но отчего ж он виден мне не весь?
И заслонен каким-то попугаем?
Престранная выходит это смесь!
Я любопытством очень подстрекаем
Увидеть ваши ноги... Да, да, да!
Я вас прошу, пожалуйте сюда!»
15
Колеблясь меж надежды и сомненья:
Как на его посмотрят туалет, —
Попов наружу вылез. В изумленье
Министр приставил к глазу свой дорнет.
«Что это? Правда или наважденье?
Никак, на вас штанов, любезный, нет?» —
И на чертах изящно-благородных
Гнев выразил ревнитель прав народных.
16
«Что это значит? Где вы рождены?
В Шотландии? Как вам пришла охота
Там, за экраном снять с себя штаны?
Вы начитались, верно, Вальтер Скотта?
Иль классицизмом вы заражены?
И римского хотите патриота
Изобразить? Иль, боже упаси,
Собой бюджет представить на Руси?»
17
И был министр еще во гневе краше,
Чем в милости. Чреватый от громов
Взор заблестел. Он продолжал: «Вы наше
Доверье обманули. Много слов
Я тратить не люблю». — «Ва-ва-ва-ваше
Превосходительство! — шептал Попов. —
Я не сымал... Свидетели курьеры,
Я прямо так приехал из квартеры!»
18
«Вы, милостивый, смели, государь,
Приехать так? Ко мне? На поздравленье?
В день ангела? Безнравственная тварь!
Теперь твое я вижу направленье!
Вон с глаз моих! Иль нету — секретарь!
Пишите к прокурору отношенье:
Советник Тит Евсеев сын Попов
Все ниспровергнуть власти был готов.
19
Но, строгому благодаря надзору
Такого-то министра — имярек —
Отечество спаслось от заговору
И нравственность не сгинула навек.
Под стражей ныне шлется к прокурору
Для следствия сей вредный человек,
Дерзнувший снять публично панталоны.
Да поразят преступника законы!
20
Иль нет, постойте! Коль отдать под суд,
По делу выйти может послабленье,
Присяжные-бесштанники спасут
И оправдают корень возмущенья;
Здесь слишком громко нравы вопиют —
Пишите прямо в Третье отделенье:
Советник Тит Евсеев сын Попов
Все ниспровергнуть власти был готов.
21
Он поступил законам так противно,
На общество так явно поднял меч,
Что пользу можно б административно
Из неглиже из самого извлечь.
Я жертвую агентам по две гривны,
Чтобы его — но скрашиваю речь, —
Чтоб мысли там внушить ему иные.
Затем ура! Да здравствует Россия!»
22
Министр кивнул мизинцем. Сторожа
Внезапно взяли под руки Попова.
Стыдливостью его не дорожа,
Они его от Невского, Садовой,
Средь смеха, крика, чуть не мятежа,
К Цепному мосту привели, где новый
Стоит, на вид весьма красивый, дом,
Своим известный праведным судом.
23
Чиновник по особым порученьям,
Который их до места проводил,
С заботливым Попова попеченьем
Сдал на руки дежурному. То был
Во фраке муж, с лицом, пылавшим рвеньем,
Со львиной физьономией, носил
Мальтийский крест и множество медалей,
И в душу взор его влезал всё далей.
24
В каком полку он некогда служил,
В каких боях отличен был как воин,
За что свой крест мальтийский получил
И где своих медалей удостоен —
Неведомо. Ехидно попросил
Попова он, чтобы тот был спокоен,
С улыбкой указал ему на стул
И в комнату соседнюю скользнул.
25
Один оставшись в небольшой гостиной,
Попов стал думать о своей судьбе:
«А казус вышел, кажется, причинный!
Кто б это мог вообразить себе?
Попался я в огонь, как сноп овинный!
Ведь искони того еще не бе,
Чтобы меня кто в этом виде встретил,
И как швейцар проклятый не заметил!»
26
Но дверь отверзлась, и явился в ней
С лицом почтенным, грустию покрытым,
Лазоревый полковник. Из очей
Катились слезы по его ланитам.
Обильно их струящийся ручей
Он утирал платком, узором шитым,
И про себя шептал: «Так! Это он!
Таким он был едва лишь из пелён!
27
О юноша! — он продолжал, вздыхая
(Попову было с лишком сорок лет), —
Моя душа для вашей не чужая!
Я в те года, когда мы ездим в свет,
Знал вашу мать. Она была святая!
Таких, увы! теперь уж боле нет!
Когда б она досель была к вам близко,
Вы б не упали нравственно так низко!
28
Но, юный друг, для набожных сердец
К отверженным не может быть презренья,
И я хочу вам быть второй отец,
Хочу вам дать для жизни наставленье.
Заблудших так приводим мы овец
Со дна трущоб на чистый путь спасенья.
Откройтесь мне, равно как на духу:
Что привело вас к этому греху?
29
Конечно, вы пришли к нему не сами,
Характер ваш невинен, чист и прям!
Я помню, как дитёй за мотыльками
Порхали вы средь кашки по лугам!
Нет, юный друг, вы ложными друзьями
Завлечены! Откройте же их нам!
Кто вольнодумцы? Всех их назовите
И собственную участь облегчите!
30
Что слышу я? Ни слова? Иль пустить
Уже успело корни в вас упорство?
Тогда должны мы будем приступить
Ко строгости, увы! и непокорство,
Сколь нам ни больно, в вас искоренить!
О юноша! Как сердце ваше черство!
В последний раз: хотите ли всю рать
Завлекших вас сообщников назвать?»
31
К нему Попов достойно и наивно:
«Я, господин полковник, я бы вам
Их рад назвать, но мне, ей-богу, дивно...
Возможно ли сообщничество там,
Где преступленье чисто негативно?
Ведь панталон-то не надел я сам!
И чем бы там меня вы ни пугали —
Другие мне, клянусь, не помогали!»
32
«Не мудрствуйте, надменный санкюлот!
Свою вину не умножайте ложью!
Сообщников и гнусный ваш комплот
Повергните к отечества подножью!
Когда б вы знали, что теперь вас ждет,
Вас проняло бы ужасом и дрожью!
Но дружбу вы чтоб ведали мою,
Одуматься я время вам даю!
33
Здесь, на столе, смотрите, вам готово
Достаточно бумаги и чернил:
Пишите же — не то, даю вам слово:
Чрез полчаса вас изо всех мы сил...«»
Тут ужас вдруг такой объял Попова,
Что страшную он подлость совершил:
Пошел строчить (как люди в страхе гадки!)
Имен невинных многие десятки!
34
Явились тут на нескольких листах:
Какой-то Шмидт, два брата Шулаковы,
Зерцалов, Палкин, Савич, Розенбах,
Потанчиков, Гудям-Бодай-Корова,
Делаверганж, Шульгин, Страженко, Драх,
Грай-Жеребец, Бабиов, Ильин, Багровый,
Мадам Гриневич, Глазов, Рыбин, Штих,
Бурдюк-Лишай — и множество других.
35
Попов строчил сплеча и без оглядки,
Попались в список лучшие друзья;
Я повторю: как люди в страхе гадки —
Начнут как бог, а кончат как свинья!
Строчил Попов, строчил во все лопатки,
Такая вышла вскоре ектенья,
Что, прочитав, и сам он ужаснулся,
Вскричал: «Фуй! Фуй!» задрыгал —
и проснулся.
36
Небесный свод сиял так юн я нов,
Весенний день глядел в окно так весел,
Висела пара форменных штанов
С мундиром купно через спинку кресел;
И в радости уверился Попов,
Что их Иван там с вечера повесил, —
Одним скачком покинул он кровать
И начал их в восторге надевать.
37
«То был лишь сон! О, счастие! О, радость!
Моя душа, как этот день, ясна!
Не сделал я Бодай-Корове гадость!
Не выдал я агентам Ильина!
Не наклепал на Савича! О, сладость!
Мадам Гриневич мной не предана!
Страженко цел, и братья Шулаковы
Постыдно мной не ввержены в оковы!»
38
Но ты, никак, читатель, восстаешь
На мой рассказ? Твое я слышу мненье:
Сей анекдот, пожалуй, и хорош,
Но в нем сквозит дурное направленье.
Всё выдумки, нет правды ни на грош!
Слыхал ли кто такое обвиненье,
Что, мол, такой-то — встречен без штанов,
Так уж и власти свергнуть он готов?
39
И где такие виданы министры?
Кто так из них толпе кадить бы мог?
Я допущу: успехи наши быстры,
Но где ж у нас министер-демагог?
Пусть проберут все списки и регистры,
Я пять рублей бумажных дам в залог;
Быть может, их во Франции немало,
Но на Руси их нет — и не бывало!
40
И что это, помилуйте, за дом,
Куда Попов отправлен в наказанье?
Что за допрос? Каким его судом
Стращают там? Где есть такое зданье?
Что за полковник выскочил? Во всем,
Во всем заметно полное незнанье
Своей страны обычаев и лиц,
Встречаемое только у девиц.
41
А наконец, и самое вступленье:
Ну есть ли смысл, я спрашиваю, в том,
Чтоб в день такой, когда на поздравленье
К министру все съезжаются гуртом,
С Поповым вдруг случилось помраченье
И он таким оделся бы шутом?
Забыться может галстук, орден, пряжка —
Но пара брюк — нет, это уж натяжка!
42
И мог ли он так ехать? Мог ли в зал
Войти, одет как древние герои?
И где резон, чтоб за экран он стал,
Никем не зрим? Возможно ли такое?
Ах, батюшка-читатель, что пристал?!
Я не Попов! Оставь меня в покое!
Резон ли в этом или не резон —
Я за чужой не отвечаю сон!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
