Ты знаешь, я, наверно, не права.
Признание вины - почти провал,
и ты, меня привычно срифмовав
с каким-то-там-по-счёту птичьим гриппом,
сипишь надсадно в трубку: "Не приду…"
И мне сидеть, дудеть в свою дуду.
А за окном раскинувшийся дуб,
развесив уши, подпевает хрипло
моей в дуду засунутой тоске.
Смотреть, как блики фар на потолке
играют в салки, и придумать с кем
приблудное, ободранное утро
пригреть бы завтра.
Я молчу, молчу.
Оберегаю разноцветный чум
моих расшитых бусинками чуд
и мечт, и у меня под боком тундра,
и я по ней гуляю под дождём.
Мы с тундрой в гости никого не ждём,
и у ноги бежит - искрист, студён -
ручной ручей на поводке коротком.
А где-то воют волки и ежи,
и ночь в тулупе тоненьком дрожит,
рассвет сидит у леса, еле жив,
и непонятно, что за поворотом.
Ты знаешь, я, конечно, не права,
ты вообще меня не ждал, не звал,
и бесполезно объявлять привал,
когда туристы все сидят на пальмах
и проклинают песни и костры...
Туннель подземный во вчера прорыт,
но не хватает рыбок и корыт,
чтоб превратить избушку в дом хрустальный.
Олег Поддобрый. У него отец
был тренером по фехтованью. Твердо
он знал все это: выпады, укол.
Он не был пожирателем сердец.
Но, как это бывает в мире спорта,
он из офсайда забивал свой гол.
Офсайд был ночью. Мать была больна,
и младший брат вопил из колыбели.
Олег вооружился топором.
Вошел отец, и началась война.
Но вовремя соседи подоспели
и сына одолели вчетвером.
Я помню его руки и лицо,
потом – рапиру с ручкой деревянной:
мы фехтовали в кухне иногда.
Он раздобыл поддельное кольцо,
плескался в нашей коммунальной ванной...
Мы бросили с ним школу, и тогда
он поступил на курсы поваров,
а я фрезеровал на «Арсенале».
Он пек блины в Таврическом саду.
Мы развлекались переноской дров
и продавали елки на вокзале
под Новый Год.
Потом он, на беду,
в компании с какой-то шантрапой
взял магазин и получил три года.
Он жарил свою пайку на костре.
Освободился. Пережил запой.
Работал на строительстве завода.
Был, кажется, женат на медсестре.
Стал рисовать. И будто бы хотел
учиться на художника. Местами
его пейзажи походили на -
на натюрморт. Потом он залетел
за фокусы с больничными листами.
И вот теперь – настала тишина.
Я много лет его не вижу. Сам
сидел в тюрьме, но там его не встретил.
Теперь я на свободе. Но и тут
нигде его не вижу.
По лесам
он где-то бродит и вдыхает ветер.
Ни кухня, ни тюрьма, ни институт
не приняли его, и он исчез.
Как Дед Мороз, успев переодеться.
Надеюсь, что он жив и невредим.
И вот он возбуждает интерес,
как остальные персонажи детства.
Но больше, чем они, невозвратим.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
