… в небо горгульи клювов вертели дули,
улицы кочевряжились и икали…
там, где гудел тревожно патрульный улей,
мялся со страха на страх цыганёнок-карлик.
видите – как осторожно он держит море
в скалах глазниц? как он грудь прикрывает слабо?
как огибает скребки поднебесья – хоры –
голос на полусогнутых влажных лапах?
и высота помёта клюётся курицей,
неба наплечные бесятся пассатижи…
мойры волнуются:
падает с роста улицы
сгорбленной
маленький мук на пизанских лыжах…
2
раз – на боязнь высоты, два – на ящур в ясельках,
три – на разломанный томик жука навозного…
вой, золотая пчёлка, над медной пасекой,
вий, краснолица мойра, упавши с возика!
море волнуется – море седин и рэндома
чаечных шаек-печалек…
прилив.
вот мука-то –
мойра упала в диггерский винегретовый
мир.
мойра просит:
мук, милый мук,
дай руку, а?
3
их было трое – мёртвая, живая, коровка.
их было – море – красное, чёрное, не скажу.
карлик ступал по воздуху.
карлик жонглировал бровкой.
карлик был хвост, разыскивающий ящерку-госпожу.
на дубовой пальме скалился обезьяньи
дарвин, из люков чарли кричал «ничтом»…
там, где карлик садился, мигали «чужое!» сани.
там, где карлик мостился к стенке, обрушивался дом.
ну а с неба сыпались мидии – как гекзаметр,
ну а в кронах осинок вился мурен забор.
и бросала карлика троица кулем – за борт,
за изнанку моря – чтоб он не упал за борт.
Закат, покидая веранду, задерживается на самоваре.
Но чай остыл или выпит; в блюдце с вареньем - муха.
И тяжелый шиньон очень к лицу Варваре
Андреевне, в профиль - особенно. Крахмальная блузка глухо
застегнута у подбородка. В кресле, с погасшей трубкой,
Вяльцев шуршит газетой с речью Недоброво.
У Варвары Андреевны под шелестящей юбкой
ни-че-го.
Рояль чернеет в гостиной, прислушиваясь к овации
жестких листьев боярышника. Взятые наугад
аккорды студента Максимова будят в саду цикад,
и утки в прозрачном небе, в предчувствии авиации,
плывут в направленьи Германии. Лампа не зажжена,
и Дуня тайком в кабинете читает письмо от Никки.
Дурнушка, но как сложена! и так не похожа на
книги.
Поэтому Эрлих морщится, когда Карташев зовет
сразиться в картишки с ним, доктором и Пригожиным.
Легче прихлопнуть муху, чем отмахнуться от
мыслей о голой племяннице, спасающейся на кожаном
диване от комаров и от жары вообще.
Пригожин сдает, как ест, всем животом на столике.
Спросить, что ли, доктора о небольшом прыще?
Но стоит ли?
Душные летние сумерки, близорукое время дня,
пора, когда всякое целое теряет одну десятую.
"Вас в коломянковой паре можно принять за статую
в дальнем конце аллеи, Петр Ильич". "Меня?" -
смущается деланно Эрлих, протирая платком пенсне.
Но правда: близкое в сумерках сходится в чем-то с далью,
и Эрлих пытается вспомнить, сколько раз он имел Наталью
Федоровну во сне.
Но любит ли Вяльцева доктора? Деревья со всех сторон
липнут к распахнутым окнам усадьбы, как девки к парню.
У них и следует спрашивать, у ихних ворон и крон,
у вяза, проникшего в частности к Варваре Андреевне в спальню;
он единственный видит хозяйку в одних чулках.
Снаружи Дуня зовет купаться в вечернем озере.
Вскочить, опрокинув столик! Но трудно, когда в руках
все козыри.
И хор цикад нарастает по мере того, как число
звезд в саду увеличивается, и кажется ихним голосом.
Что - если в самом деле? "Куда меня занесло?" -
думает Эрлих, возясь в дощатом сортире с поясом.
До станции - тридцать верст; где-то петух поет.
Студент, расстегнув тужурку, упрекает министров в косности.
В провинции тоже никто никому не дает.
Как в космосе.
1993
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
