Я хочу её разбудить – не спит которую ночь.
Говорит: бухаешь, деградируешь, мол, в никто.
Говорит, слишком много куришь, и ложь, как скотч,
Заливаешь в ухо арктическим кипятком.
Говорит, заикаешься еблей, любовь не в счёт,
Говорит, что лицо уже сепийно зыбится…
Я хочу посмотреть, как в зеркало, ей в плечо,
Но там туши пыльца, и совсем не видать лица.
Я не знаю, бином ньютона ли, генный срыв,
Götterdämmerung, гладиаторство мать-и-мат…
Аммиачную прозу на ваточке в ноздри и
Целовать или тыкать лампочку в тыщу ватт
Перед очи светлы, – дрыхнет, и хоть бы хны –
Слёз цунами, платье в стразиках «динамит»…
Говорит, мол, стрихнин свой умственный вытряхни
И попробуй себя, деточка, разбудить…
А в моём тумане – памяти – ни на шиш,
Вместо сосок – шишки, с неба гвоздями льёт…
Если спишь – ну что же, милая, спи, как спишь.
Пусть тебе приснится праздничный гололёд,
Пусть тебе приснятся феечки на коньках
И бутон, что не чахнет, хоть в матке когда-то чах,
Но не эти воронки без ливня и огонька
На чужих плечах.
Я завещаю правнукам записки,
Где высказана будет без опаски
Вся правда об Иерониме Босхе.
Художник этот в давние года
Не бедствовал, был весел, благодушен,
Хотя и знал, что может быть повешен
На площади, перед любой из башен,
В знак приближенья Страшного суда.
Однажды Босх привел меня в харчевню.
Едва мерцала толстая свеча в ней.
Горластые гуляли палачи в ней,
Бесстыжим похваляясь ремеслом.
Босх подмигнул мне: "Мы явились, дескать,
Не чаркой стукнуть, не служанку тискать,
А на доске грунтованной на плоскость
Всех расселить в засол или на слом".
Он сел в углу, прищурился и начал:
Носы приплюснул, уши увеличил,
Перекалечил каждого и скрючил,
Их низость обозначил навсегда.
А пир в харчевне был меж тем в разгаре.
Мерзавцы, хохоча и балагуря,
Не знали, что сулит им срам и горе
Сей живописи Страшного суда.
Не догадалась дьяволова паства,
Что честное, веселое искусство
Карает воровство, казнит убийство.
Так это дело было начато.
Мы вышли из харчевни рано утром.
Над городом, озлобленным и хитрым,
Шли только тучи, согнанные ветром,
И загибались медленно в ничто.
Проснулись торгаши, монахи, судьи.
На улице калякали соседи.
А чертенята спереди и сзади
Вели себя меж них как Господа.
Так, нагло раскорячась и не прячась,
На смену людям вылезала нечисть
И возвещала горькую им участь,
Сулила близость Страшного суда.
Художник знал, что Страшный суд напишет,
Пред общим разрушеньем не опешит,
Он чувствовал, что время перепашет
Все кладбища и пепелища все.
Он вглядывался в шабаш беспримерный
На черных рынках пошлости всемирной.
Над Рейном, и над Темзой, и над Марной
Он видел смерть во всей ее красе.
Я замечал в сочельник и на пасху,
Как у картин Иеронима Босха
Толпились люди, подходили близко
И в страхе разбегались кто куда,
Сбегались вновь, искали с ближним сходство,
Кричали: "Прочь! Бесстыдство! Святотатство!"
Во избежанье Страшного суда.
4 января 1957
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
