и не так уж и холодно, и не пестрит от сант,
и незнайкины сантики в лунном мешке не звякнут.
зимний сад на стекле надышал не дыша десант
новогодних валькирий с бутылками яда «вагнер».
оркестровая яма снежинок – медузных жал,
золотистых орехов на лапах мертвецких россыпь…
и текут в пузырёк «отпустить» по краям ножа
прошлогодние блики заката, дерьмо и розы.
пенопластово вспыхнет пена любимых, по
сабленитной верёвке идущих куда-то в тартар –
и осыплется на окосевший за праздник пол
в ожидании мятой метёлки «сегодня-завтра».
и ты выйдешь на снег, и он в щупальца схватит ряст,
и на твой чемоданишко плюнет в сердцах карманник…
нет, не так уж и холодно – даже земной матрац
потихоньку бинты срывает с песочных ранок.
но зачем-то играет в ежа циферблат-опал,
рукоять чемодана льдинкою руки режет...
а в гирлянде, кружась, миссис арктика и ямал
отключают от аппарата любви одежду.
ты выходишь на снег, чище снега, как лихо, наг,
наг, как провод к померкшим лампочкам досоветским –
мимозимний заблудивший архипелаг,
холостая пуля, что не коснётся детства.
зимний сад медуз, орехово-хвойный морг,
оленина в железной банке – как чуда лакмус…
загадать желание.
лечь под махровый мох.
ощутить под подушкой беременный прошлым кактус.
От отца мне остался приёмник — я слушал эфир.
А от брата остались часы, я сменил ремешок
и носил, и пришла мне догадка, что я некрофил,
и припомнилось шило и вспоротый шилом мешок.
Мне осталась страна — добрым молодцам вечный наказ.
Семерых закопают живьём, одному повезёт.
И никак не пойму, я один или семеро нас.
Вдохновляет меня и смущает такой эпизод:
как Шопена мой дед заиграл на басовой струне
и сказал моей маме: «Мала ещё старших корить.
Я при Сталине пожил, а Сталин загнулся при мне.
Ради этого, деточка, стоило бросить курить».
Ничего не боялся с Трёхгорки мужик. Почему?
Потому ли, как думает мама, что в тридцать втором
ничего не бояться сказала цыганка ему.
Что случится с Иваном — не может случиться с Петром.
Озадачился дед: «Как известны тебе имена?!»
А цыганка за дверь, он вдогонку а дверь заперта.
И тюрьма и сума, а потом мировая война
мордовали Ивана, уча фатализму Петра.
Что печатными буквами писано нам на роду —
не умеет прочесть всероссийский народный Смирнов.
«Не беда, — говорит, навсегда попадая в беду, —
где-то должен быть выход». Ба-бах. До свиданья, Смирнов.
Я один на земле, до смешного один на земле.
Я стою как дурак, и стрекочут часы на руке.
«Береги свою голову в пепле, а ноги в тепле» —
я сберёг. Почему ж ты забыл обо мне, дураке?
Как юродствует внук, величаво немотствует дед.
Умирает пай-мальчик и розгу целует взасос.
Очертанья предмета надёжно скрывают предмет.
Вопрошает ответ, на вопрос отвечает вопрос.
1995
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
