|
Тот, кто становится пресмыкающимся червем, может ли затем жаловаться, что его раздавили? (Иммануил Кант)
Бред
Все произведения Избранное - Серебро Избранное - ЗолотоК списку произведений
Неправильное Рождество | старое, дурное
болтология | Существо единично – какое тут, на фиг, может - белым яблоком по лбу – возникнуть ты-я-родство? Запинаясь, нахрюкавшись, - Господи, Боже-Боже, что там выпадет на святейшее Рождество?
..А в меня вещество попадает – изъяном – в вену, - переливами крови не смогут меня спасти. Остаётся небыстро ползти из ви-на-коленях, так лениво, вульгарно, чертовски обыкновенно, и невольно отбрасывать прошлое, как хвосты.
Существо истерично – рояли, столы, диваны, пять восточных визирей… - двоятся по пятерне! – От себя защищают невидимые скафандры – ничего защитить не способно, вот так верней. И ни веры, ни любы, ни даже дурёхи-нади, - всё расплывчиво-блинно, игрушечно – че-хар-да! Но когда он подходит на цыпочках тихо сзади, что-то гибкое, безымянное под халатом, под ребром просыпается – ноет – и змейкой ползёт до рта… - и слова, что дюймовочно-крошечны и невинны, что хотела бы сдать в архивы, да всё дела… - превращают не в ангела/демона, а в мальвину, и всё кружатся дерзкие гадкие арлекины, и в углу глухо-глухо стучит, как судьба, метла.
Еретичка, кусаю цепочку, как шулер – карту, оставляю отметины, чтобы не закричать. И во мне всё гуляет вовсю вещество азарта, и так хочется – по-деловому – обычный бартер предложить: я - его, он – меня, словно в два ручья… Он подходит на цыпочках – цыц! – как чужой цыплёнок, я чуток отстраняюсь, для виду, чтоб не спугнуть. Еретичка, охотница, - всё-таки жертва ломок, вот и голос так глух и так ломок, что без уловок я кажусь ему жертвой, тащу его в омут-муть.
Единично безумство, двоичны сегодня коды, и двойное «пип-пип» в телефонах, - мол, не до вас…А за окнами праздник на цыпочках тоже ходит, подглядеть не стыдится, да кто подглядеть-то даст?
…Да, всё это – бравада ли, глупая буффонада, - не существенно. Шулер бахвалится, только зря. Потому что он завтра – верняк, что уже – нонграта, потому что не будет ни ниточки, ни узла…
Но сегодня так – обухом, яблоком, наркосредством, -
Боже-Боже, в честь праздника делимся с ближним – рецепт простой:
если хочешь согреться, то проще вдвоём согреться,
пока свежие, лёгкие, – кровь закипает в тельце,
пока нет арифметики действий –
для геометрий
мы подходим – случайно совпавшие, южным ветром
занесённые в наше особое рождество. | |
Ваши комментарииЧтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться |
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
 Авторизация Камертон
М. Б.
Провинция справляет Рождество.
Дворец Наместника увит омелой,
и факелы дымятся у крыльца.
В проулках - толчея и озорство.
Веселый, праздный, грязный, очумелый
народ толпится позади дворца.
Наместник болен. Лежа на одре,
покрытый шалью, взятой в Альказаре,
где он служил, он размышляет о
жене и о своем секретаре,
внизу гостей приветствующих в зале.
Едва ли он ревнует. Для него
сейчас важней замкнуться в скорлупе
болезней, снов, отсрочки перевода
на службу в Метрополию. Зане
он знает, что для праздника толпе
совсем не обязательна свобода;
по этой же причине и жене
он позволяет изменять. О чем
он думал бы, когда б его не грызли
тоска, припадки? Если бы любил?
Невольно зябко поводя плечом,
он гонит прочь пугающие мысли.
...Веселье в зале умеряет пыл,
но все же длится. Сильно опьянев,
вожди племен стеклянными глазами
взирают в даль, лишенную врага.
Их зубы, выражавшие их гнев,
как колесо, что сжато тормозами,
застряли на улыбке, и слуга
подкладывает пищу им. Во сне
кричит купец. Звучат обрывки песен.
Жена Наместника с секретарем
выскальзывают в сад. И на стене
орел имперский, выклевавший печень
Наместника, глядит нетопырем...
И я, писатель, повидавший свет,
пересекавший на осле экватор,
смотрю в окно на спящие холмы
и думаю о сходстве наших бед:
его не хочет видеть Император,
меня - мой сын и Цинтия. И мы,
мы здесь и сгинем. Горькую судьбу
гордыня не возвысит до улики,
что отошли от образа Творца.
Все будут одинаковы в гробу.
Так будем хоть при жизни разнолики!
Зачем куда-то рваться из дворца -
отчизне мы не судьи. Меч суда
погрязнет в нашем собственном позоре:
наследники и власть в чужих руках.
Как хорошо, что не плывут суда!
Как хорошо, что замерзает море!
Как хорошо, что птицы в облаках
субтильны для столь тягостных телес!
Такого не поставишь в укоризну.
Но может быть находится как раз
к их голосам в пропорции наш вес.
Пускай летят поэтому в отчизну.
Пускай орут поэтому за нас.
Отечество... чужие господа
у Цинтии в гостях над колыбелью
склоняются, как новые волхвы.
Младенец дремлет. Теплится звезда,
как уголь под остывшею купелью.
И гости, не коснувшись головы,
нимб заменяют ореолом лжи,
а непорочное зачатье - сплетней,
фигурой умолчанья об отце...
Дворец пустеет. Гаснут этажи.
Один. Другой. И, наконец, последний.
И только два окна во всем дворце
горят: мое, где, к факелу спиной,
смотрю, как диск луны по редколесью
скользит и вижу - Цинтию, снега;
Наместника, который за стеной
всю ночь безмолвно борется с болезнью
и жжет огонь, чтоб различить врага.
Враг отступает. Жидкий свет зари,
чуть занимаясь на Востоке мира,
вползает в окна, норовя взглянуть
на то, что совершается внутри,
и, натыкаясь на остатки пира,
колеблется. Но продолжает путь.
январь 1968, Паланга
|
|
