...маргарита втирает мороз в щёки
поребрик втирает идущих в стёкла
диктор втирает в метеосводку арктику
закадровый голос бубнит что-то ненужное
думаешь
интересно
какого цельсия
замерзает небо
интересно
какого лешего
покрывается коркой море
словно твоё колено
приземлившееся
подростком-луноходом
в некоторую боль
некоторого числа
некоторой зимы
***
.. чай чуть теплее предчувствия поцелуя,
градусник – чуть прохладнее, чем озноб…
льдинка, зажатая в неба холодном клюве,
льдинка на тонких градинках вместо стоп, –
спит над тобой огромная сковородка.
бейся по ней, танцуй золотою губкой –
дом твой, капризный шатенчик, закусит ротик,
дуб под окном твоим станет бездомно-хрупким,
вспыхнут гирлянды неперелётных уток
по-над бориспольским трафиком-фейерверком,
будут медведицы ёжиться и аукать,
будет на них охотиться местный беркут…
бейся, не бойся, забейся же в клюв поглубже –
чертят чертята тонкую паутинку
по небу – крест на завтрак, весы – на ужин,
млечный – заначить под шапочкой-невидимкой…
спи, игнорируя, в небо по корни вжавшись,
чай против шерсти погладь и запей снотворным…
…градусник, чуть прохладней, чем слово «счастье»,
вздрогнет, услышав, как по небу ходят воры…
***
… а потом лёд сдвинется –
как огромное квадратное такси сдвинется
как пятка на беспесочье сдвинется
и только время – неподвижно
позже
твои руки в чужие руки сдвинутся
твои слова куда-нибудь сдвинутся
твои волосы в пустоту осыплются
лепестками подснежника
и только место неподвижно
в нём
твоя память поглощающая булочки с маком и лотосом
твоё сердце – холодильник с висельниками-крысами
твои мысли – огромный кит выброшенный
на лёд
их срок хранения неограничен
что бы куда не сдвинулось
***
в некоторую зиму ощущаешь себя брошенкой.
закрываешь шторы. шторы по инерции разъезжаются,
будто ноги на прокисшем следов мороженом.
январь примерзает к сердцу, как хвост – к заднице.
к глазам примерзает небо – порожней пустоши,
к ногам прикипает море – паркетом дыбится.
бульон угасает, словно звезда, насупившись…
стена улыбается гордо медузой-ибицей.
холодные пальцы, как головы фудзи, трогают
изюминку солнца. изюминке больно вздрагивать.
в некоторую зиму человек заточён в берлогу и
истекает летом пуще батарей и раковин.
в некоторую зиму человек усаживается табуреткой,
щёлкает ножницами рта,
пытается согреть воздух холодной грудью,
сторожит сон времени,
надгрызает его, как редьку –
и замирает, окутанный этой горечью –
совершенной, как его самое первое утро…
Скоро, скоро будет теплынь,
долголядые май-июнь.
Дотяни до них, доволынь.
Постучи по дереву, сплюнь.
Зренью зябкому Бог подаст
на развод золотой пятак,
густо-синим зальёт Белфаст.
Это странно, но это так.
2
Бенджамину Маркизу-Гилмору
Неподалёку от казармы
живёшь в тиши.
Ты спишь, и сны твои позорны
и хороши.
Ты нанят как бы гувернёром,
и час спустя
ужо возьмёт тебя измором
как бы дитя.
А ну вставай, учёный немец,
мосье француз.
Чуть свет и окне — готов младенец
мотать на ус.
И это лучше, чем прогулка
ненастным днём.
Поправим плед, прочистим горло,
читать начнём.
Сама достоинства наука
у Маршака
про деда глупого и внука,
про ишака —
как перевод восточной байки.
Ах, Бенджамин,
то Пушкин молвил без утайки:
живи один.
Но что поделать, если в доме
один Маршак.
И твой учитель, между нами,
да-да, дружок...
Такое слово есть «фиаско».
Скажи, смешно?
И хоть Белфаст, хоть штат Небраска,
а толку что?
Как будто вещь осталась с лета
лежать в саду,
и в небесах всё меньше света
и дней в году.
3. Баллимакода
За счастливый побег! — ничего себе тост.
Так подмигивай, скалься, глотай, одурев не
от виски с прицепом и джина внахлёст,
четверть века встречая в ирландской деревне.
За бильярдную удаль крестьянских пиров!
И контуженый шар выползает на пузе
в электрическом треске соседних шаров,
и улов разноцветный качается в лузе.
А в крови «Джонни Уокер» качает права.
Полыхает огнём то, что зыбилось жижей.
И клонится к соседней твоя голова
промежуточной масти — не чёрной, не рыжей.
Дочь трактирщика — это же чёрт побери.
И блестящий бретёр каждой бочке затычка.
Это как из любимейших книг попурри.
Дочь трактирщика, мало сказать — католичка.
За бумажное сердце на том гарпуне
над камином в каре полированных лавок!
Но сползает, скользит в пустоту по спине,
повисает рука, потерявшая навык.
Вольный фермер бубнит про навоз и отёл.
И, с поклоном к нему и другим выпивохам,
поднимается в общем-то где-то бретёр
и к ночлегу неблизкому тащится пёхом.
1992
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
