Гений, прикованный к чиновничьему столу, должен умереть или сойти с ума, точно так же, как человек с могучим телосложением при сидячей жизни и скромном поведении умирает от апоплексического удара
жил - был я, не скажу, что плохо, как все, нормально.
адаптация к местному климату и порядкам
в раннем детстве прошла, словно ёжик в густом тумане:
медвежонок, ау...хрен моржовый! ау, лошадка...
да, в ответ новый год, новый плюс и конечно минус:
до пяти - ничего, правда после - сплошная лажа.
убедительно быстро я рос и однажды вырос,
очень страшная сила у этого слова однажды.
тридцать первое, плюс! покупаю четыре ёлки.
научу говорить их стихами сегодня ночью,
сяду на пол, считаю, сколько вас, сёстры, сколько:
здравствуй первая, здравствуй вторая...расчёт окончен.
в новогоднее зло бьют двенадцать часы степенно.
мандариновый воздух гудит от раскатов грома,
так гудит, что трясутся в припадке худые стены,
сожалея о том. что не могут сбежать из дома.
не сбежать! начинается праздник на всей планете.
незнакомые люди в едином больном экстазе
утверждают одно: проведёшь целый год, как встретишь,
и, поэтому, хрен моржовый, да будет праздник!
покупаю четыре ёлки, тепло, дождливо.
волоку на горбу их домой, хороши деревья.
я поставлю их в центре комнаты - в центре мира,
и заставлю расти, научу хоть во что-то верить.
Обступает меня тишина,
предприятие смерти дочернее.
Мысль моя, тишиной внушена,
порывается в небо вечернее.
В небе отзвука ищет она
и находит. И пишет губерния.
Караоке и лондонский паб
мне вечернее небо навеяло,
где за стойкой услужливый краб
виски с пивом мешает, как велено.
Мистер Кокни кричит, что озяб.
В зеркалах отражается дерево.
Миссис Кокни, жеманясь чуть-чуть,
к микрофону выходит на подиум,
подставляя колени и грудь
популярным, как виски, мелодиям,
норовит наготою сверкнуть
в подражании дивам юродивом
и поёт. Как умеет поёт.
Никому не жена, не метафора.
Жара, шороху, жизни даёт,
безнадежно от такта отстав она.
Или это мелодия врёт,
мстит за рано погибшего автора?
Ты развей моё горе, развей,
успокой Аполлона Есенина.
Так далёко не ходит сабвей,
это к северу, если от севера,
это можно представить живей,
спиртом спирт запивая рассеяно.
Это западных веяний чад,
год отмены катушек кассетами,
это пение наших девчат,
пэтэушниц Заставы и Сетуни.
Так майлав и гудбай горячат,
что гасить и не думают свет они.
Это всё караоке одне.
Очи карие. Вечером карие.
Утром серые с чёрным на дне.
Это сердце моё пролетарии
микрофоном зажмут в тишине,
беспардонны в любом полушарии.
Залечи мою боль, залечи.
Ровно в полночь и той же отравою.
Это белой горячки грачи
прилетели за русскою славою,
многим в левую вложат ключи,
а Модесту Саврасову — в правую.
Отступает ни с чем тишина.
Паб закрылся. Кемарит губерния.
И становится в небе слышна
песня чистая и колыбельная.
Нам сулит воскресенье она,
и теперь уже без погребения.
1995
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
