При всей моей прозрачной ясности
При всей моей ясной прозрачности
Я как кость в своей недосказанности
В горле общественной нравственности
Опираясь на библейские ценности,
Я не чужд изящной словесности
Но, однако, томясь в неизвестности,
Я далёк от нравов общественности
Устав от бессонной всенощной,
Бредит моя неуклюжая карма,
Вплывая на вёслах немощи
В глубокий кризис жанра
При всей моей душевной естественности
При естественной телесной гласности
Противоречу несомой ответственности
И, естественно, общественной нравственности
Трепеща перед Прекрасными Дамами,
Уверен, моё к ним отношение
Разделяется даже упрямыми
Средь широких слоёв населения
Только вот от сермяжной правдивости,
А может, от правдивой сермяжности
Осуждаем я с завидной ретивостью
По каналам общественной нравственности
Хоть тошнит меня от собственной пошлости
И изысказанности её высказанности,
Я уверен до твердолобости
Во вселенской своей единственности
Обойдя полдеревни, замкнулась
Моя избитая мантра
Моя Сольвейг проснулась,
А в мире кризис жанра
Юрка, как ты сейчас в Гренландии?
Юрка, в этом что-то неладное,
если в ужасе по снегам
скачет крови
живой стакан!
Страсть к убийству, как страсть к зачатию,
ослепленная и зловещая,
она нынче вопит: зайчатины!
Завтра взвоет о человечине...
Он лежал посреди страны,
он лежал, трепыхаясь слева,
словно серое сердце леса,
тишины.
Он лежал, синеву боков
он вздымал, он дышал пока еще,
как мучительный глаз,
моргающий,
на печальной щеке снегов.
Но внезапно, взметнувшись свечкой,
он возник,
и над лесом, над черной речкой
резанул
человечий
крик!
Звук был пронзительным и чистым, как
ультразвук
или как крик ребенка.
Я знал, что зайцы стонут. Но чтобы так?!
Это была нота жизни. Так кричат роженицы.
Так кричат перелески голые
и немые досель кусты,
так нам смерть прорезает голос
неизведанной чистоты.
Той природе, молчально-чудной,
роща, озеро ли, бревно —
им позволено слушать, чувствовать,
только голоса не дано.
Так кричат в последний и в первый.
Это жизнь, удаляясь, пела,
вылетая, как из силка,
в небосклоны и облака.
Это длилось мгновение,
мы окаменели,
как в остановившемся кинокадре.
Сапог бегущего завгара так и не коснулся земли.
Четыре черные дробинки, не долетев, вонзились
в воздух.
Он взглянул на нас. И — или это нам показалось
над горизонтальными мышцами бегуна, над
запекшимися шерстинками шеи блеснуло лицо.
Глаза были раскосы и широко расставлены, как
на фресках Дионисия.
Он взглянул изумленно и разгневанно.
Он парил.
Как бы слился с криком.
Он повис...
С искаженным и светлым ликом,
как у ангелов и певиц.
Длинноногий лесной архангел...
Плыл туман золотой к лесам.
"Охмуряет",— стрелявший схаркнул.
И беззвучно плакал пацан.
Возвращались в ночную пору.
Ветер рожу драл, как наждак.
Как багровые светофоры,
наши лица неслись во мрак.
1963
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
