Современная поэзия в массе своей напоминает мусорную кучу, искать в которой жемчужное зерно труд неблагодарный. Но я попробую. Мой литературный опус ни в коей мере не претендует на лавры академической работы, просто за 12-летний творческий путь вопросы
Часть 1
Когда б вы знали из какого сора растут стихи
Анна Ахматова
Свои стихи взращу как орхидею,
Пусть без корней, зато не охренею
Автоцитата
Анна Андреевна Ахматова растила свои стихи из сора, современные подражатели гениальному Иосифу Бродскому сделали СОР своей основной эстетической единицей. Современная поэзия в массе своей напоминает мусорную кучу, искать в которой жемчужное зерно труд неблагодарный. Но я попробую. Мой литературный опус ни в коей мере не претендует на лавры академической работы, просто за 12-летний творческий путь вопросы к разным моим литературным попутчикам , что называется, накопились. Помню, весной 2004 года я, выпускница литературного института, присутствовала на обсуждении стихов в рамках конкурса Иркутской области «Молодость, Творчество Современность» в доме писателей имени Марка Сергеева, где главенствовал тогда, ныне покойный, Анатолий Иванович Кобенков. Не выдержав его пространной хвалебной тирады по поводу очередных бессмысленных стихов одного участника, я воскликнула: «Ну, убейте меня, такое впечатление, что мне не досталось какого-то органа чувств, но в этих глупых строчках я не слышу поэзии, тем более творческой индивидуальности, неужели я слепа и глуха? Поэзия - это не цирковая арена и не бессмысленный эксперимент со звуком, все эти словесные орнаменты при желании могут служить лишь украшением собственно стихов, могут играть роль свиты, но не короля…»
Тогда я впервые задумалась, что же такое случилось с нашей поэзией в последние годы, какого сорного «героя нашего времени» мы создали. Приведу цитаты из стихов ключевых поэтов направления:
Сбылась мечта: теперь я стал писатель,
в журналах, пусть порядком отощавших,
печатаюсь, и даже иногда
свои портреты с мудрым выраженьем
лица - в газетах вижу. И другая
убогая мечта эпохи большевизма
сбылась - теперь я странствовать могу
по белу свету, где-нибудь в Стамбуле,
где спины лицемеров-половых
изогнуты, и девы из Ростова
зажиточным челночникам толкают
сомнительные прелести, взирать
с усмешкою бывалого туриста
на Мраморное море, на проливы,
мечту славянофилов, запивая
все это удовольствие араком -
анисовою водкой, что мутнеет,
когда в нее воды добавишь – будто
Бахыт Кенжеев
Бастующего шахтера
вывели из забоя,
гвоздь — из забора,
меня — из запоя,
Солженицына — из отчизны,
Высоцкого — из жизни;
меня из себя выводит
вымыслы о свободе
Анатолий Кобенков
Как видно, в стихах современных поэтов любимый знак препинания (или перепинывания) – запятая. Она позволяет закруглять смысл, накручивать, навинчивать все новые и новые уточнения, словно автор не может или не умеет поставить точку, прервать словесный поток:
чесотка воздуха: прыть комаров; склероз
свекольных листьев; в небе — не чело ли
грозы минувшей? ветер под стрекоз
изрыт шмелем и навощен пчелою;
пугливые бурундуки; с руки
кормящиеся сойки и синицы;
упавшие в озера рыбаки:
кто — по ключицы, кто — по ягодицы;
коровы — в травах, девки — в сапогах,
их попы в можжевеловых иголках
горят мужьям, блуждающим в лесах
с росой в паху и грудью — в перепелках
Анатолий Кобенков
Стихи напоминают кокон, вроде бы в коконе должна поместиться гусеница, чтобы в финале стиха переродиться в бабочку. Но ни тут-то было, кокон мёртв, пелёны распались, нет даже мумии, мумии героя:
Дождь над Батумом, две недели дождь,
а в номере так скучно, так уныло.
Надену плащ, открою плотный зонт
и выйду погуляю — не растаю.
Ноябрь над черноморьем, мутный вал
облизывает городские пляжи.
Безлюдно. Воскресенье. Я сижу
под скошенным брезентовым навесом,
курю и наблюдаю, как в порту
концы бросает знаменитый лайнер
“Абхазия”, как яхта класса “звездный”
пытается поставить паруса.
И никого на километры пляжа,
ни одного прогульщика, бродяги,
какого-нибудь гостя на курорте
Евгений Рейн
Я бы дерзнула назвать эти строчки стихами графомана, не могущего остановиться, освоившего гладкую версификацию, но не могу. Евгений Рейн, уважаемый литератор, и такие стихи сейчас именуют «новой эстетикой», хотя подобных плетеных словес можно накопать за день блуждания по интернету ведра два… страниц 180, влёгкую…
Кончается наркоз, и - музыка потом,
орудует скрипач ножовкой по металлу.
Май гонит самогон и варит суп c котом,
и липнет языком: алло, аллея, алла!
Мы выследим его по пузырькам следов -
дождю невмоготу дышать через тростинку.
Вспорхнувшим мотыльком от сердца отлегло -
но свечка, как часы, страдает нервным тиком.
Татарки мертвецу, грузинки от трусов -
имеет смысл извне, когда возникнет между...
Кустурица - в кустах, забился в люк Бессон,
запущенный стрелой из плечиков одежды.
Летит под стол второй бутылки пустячок
Алексей Остудин
Очередной литературный каламбурный пустячок, неплохая звукопись, но… но…
Когда бы знал я, из какой грязи
Растут стихи о добром, вечном, чистом,
На горе нам, завзятым пародистам,
Вовек бы не избрал такой стези!
О, если бы услышать только смог,
Сколькиэтажно буду я обруган
Молчком… творцам и музам, их подругам,
Не посвятил бы в жизни пары строк!
И не ломал бы голову, рифмуя
В стихах не раз избитые слова,
(Вот зарекаюсь, но сдержусь едва)
Не подражал бы вовсе никому я!
Но коль язык мой гнусный не отсох
О. Бедный-Горький
Складывается ощущение, что поэтам просто не о чем писать. Социальный заказ исчез, редакции многих журналов сократились до двух человек, тиражи со 100 000 до 3000 экземпляров, гонорары от нуля до 200 рублей. В таком случае, нужно искать другие источники дохода. А фонды типа СОРоса спонсируют только СОРную поэзию. Значит, нужно освоить новый творческий метод:
так вы говорите что это платаны?
быть может хоть я и подумал что клены
что наши поступки скорее спонтанны
затем что и помыслы неопределенны
так вы говорите что трансперсонален
абсентиализм мультимедиа-арта?
быть может хоть я и подумал что сталин
не станет пирожным как буонапарте
так вы говорите что нет кривошеи
в таком IBM-совместимом санскрите?
Евгений Бунимович
Количество рекламы в стране прямо пропорционально увеличению мусора на свалках-полигонах. Новые яркие коробочки, запахи, привычки – мусор, мусор, мусор.… В Мировом океане плавают уже искусственные мусорные острова размером с четыре Франции. Мусор особый, неразлагающийся, вечный… Мусорные стихи в свою очередь разлагают наши души:
Толпа подростков под окном в четыре ночи
Играет в салочки говном, домой не хочет.
Лови, Колян! Ха-ха! Бабах! Води, давай-ка!
Печать восторга на щеках, штанах и майках.
И весь Чертановский район не спит покорно —
Игре веселой внемлет он в печали черной.
А мне так хочется во двор, чтоб с ними рядом
Визжать, бежать, кидать в упор говном и взглядом!
Чтоб тусоваться до утра, до дрожи в теле!
Чтоб у машин всего двора сигналки пели!
Чтоб отдохнул как человек, весь двор закакал!
Чтоб утром дворник наш узбек стоял и плакал!
Я б лучше всех сыграл в игру, я всех бы вынес!
Но мне же в офис поутру... у нас же бизнес...
Шофер заедет в семь утра в костюме сером...
Студенты ждут, директора, акционеры...
И я вздохну, откину плед, поглажу кошку,
Включу в квартире яркий свет, шагну к окошку
И что есть силы прореву ребятам в пятнах:
Я ЩАС МЕНТОВ БЛЯТЬ ПОЗОВУ БЛЯТЬ ЛЮДИ СПЯТ НАХ!!!
Леонид Каганов
Вызывающий цинизм порождает обилие мусорных мифов, в частности, о русском народе. Любое время живо для потомка в литературных образцах, о нас с вами будут судить, не дай Бог, по таким вот сорным стихам и не менее сорным фильмам. Где россияне беспросветно пьяны, тупы, необразованны, и Великая Победа нам досталась по ошибке, случайно. Нам доказывают, что эпоха случайностей кончилась, что всё сейчас можно удачно спланировать, смонтировать, и подготовить, что людьми можно и нужно манипулировать. Одни учёные активно доказывают, что в человеке нет души, что никакой ответственности после смерти нет, что религия, последняя удерживающая узда на краю безнаказанной вседозволенности ,не более, чем музейная архаика. Другие активно стимулируют потребление всё новых и новых продуктов, плодящих горы мусора…
Матерщинница, поздняя мать, за кавказца замуж.
Получился солнечный зайчик. Скачет, как мячик. Да уж!
Доходная торговка в теле.
Да, кто она в самом деле?
А она — разговорились — вдова чернобыльца, почернелая, как омела.
Пара выкидышей. Наконец сумела.
----------------
Начальнику кладбища В. от гражданки Л.
Заявление. Дорогой товарищ начальник!
Прошу переоформить на имя мое один надел
В колумбарии, где густой ольшаник,
Пыльная дверца, сколотое стекло,
Уже и не видно, что там внутри, у входа
В потусторонний мир, урна или фуфло:
Ячейка заброшена с тридцать восьмого года.
Прилагаются документы. Я одна имею права.
Этот Хай был отчим моего покойного мужа
Бравого летчика Л., я сорок лет как вдова
И сама воевала к тому же. Ну же,
Перепишите на меня это место. В Москве
Некуда умереть, всё ушло под застройку.
Вот уж девятый десяток, а в голове
Мысли только про койку,
Но не так, как в молодости, когда я давала
Жару по всем курортам и закуткам.
(продолжение статьи во второй части "Сорной поэзии")
Царь Дакии,
Господень бич,
Аттила, -
Предшественник Железного Хромца,
Рождённого седым,
С кровавым сгустком
В ладони детской, -
Поводырь убийц,
Кормивший смертью с острия меча
Растерзанный и падший мир,
Работник,
Оравший твердь копьём,
Дикарь,
С петель сорвавший дверь Европы, -
Был уродец.
Большеголовый,
Щуплый, как дитя,
Он походил на карлика –
И копоть
Изрубленной мечами смуглоты
На шишковатом лбу его лежала.
Жёг взгляд его, как греческий огонь,
Рыжели волосы его, как ворох
Изломанных орлиных перьев.
Мир
В его ладони детской был, как птица,
Как воробей,
Которого вольна,
Играя, задушить рука ребёнка.
Водоворот его орды крутил
Тьму человечьих щеп,
Всю сволочь мира:
Германец – увалень,
Проныра – беглый раб,
Грек-ренегат, порочный и лукавый,
Косой монгол и вороватый скиф
Кладь громоздили на его телеги.
Костры шипели.
Женщины бранились.
В навозе дети пачкали зады.
Ослы рыдали.
На горбах верблюжьих,
Бродя, скикасало в бурдюках вино.
Косматые лошадки в тороках
Едва тащили, оступаясь, всю
Монастырей разграбленную святость.
Вонючий мул в очёсках гривы нёс
Бесценные закладки папских библий,
И по пути колол ему бока
Украденным клейнодом –
Царским скиптром
Хромой дикарь,
Свою дурную хворь
Одетым в рубища патрицианкам
Даривший снисходительно...
Орда
Шла в золоте,
На кладах почивала!
Один Аттила – голову во сне
Покоил на простой луке сидельной,
Был целомудр,
Пил только воду,
Ел
Отвар ячменный в деревянной чаше.
Он лишь один – диковинный урод –
Не понимал, как хмель врачует сердце,
Как мучит женская любовь,
Как страсть
Сухим морозом тело сотрясает.
Косматый волхв славянский говорил,
Что глядя в зеркало меча, -
Аттила
Провидит будущее,
Тайный смысл
Безмерного течения на Запад
Азийских толп...
И впрямь, Аттила знал
Свою судьбу – водителя народов.
Зажавший плоть в железном кулаке,
В поту ходивший с лейкою кровавой
Над пажитью костей и черепов,
Садовник бед, он жил для урожая,
Собрать который внукам суждено!
Кто знает – где Аттила повстречал
Прелестную парфянскую царевну?
Неведомо!
Кто знает – какова
Она была?
Бог весть.
Но посетило
Аттилу чувство,
И свила любовь
Своё гнездо в его дремучем сердце.
В бревенчатом дубовом терему
Играли свадьбу.
На столах дубовых
Дымилась снедь.
Дубовых скамей ряд
Под грузом ляжек каменных ломился.
Пыланьем факелов,
Мерцаньем плошек
Был озарён тот сумрачный чертог.
Свет ударял в сарматские щиты,
Блуждал в мечах, перекрестивших стены,
Лизал ножи...
Кабанья голова,
На пир ощерясь мёртвыми клыками,
Венчала стол,
И голуби в меду
Дразнили нежностью неизречённой!
Уже скамейки рушились,
Уже
Ребрастый пёс,
Пинаемый ногами,
Лизал блевоту с деревянных ртов
Давно бесчувственных, как брёвна, пьяниц.
Сброд пировал.
Тут колотил шута
Воловьей костью варвар низколобый,
Там хохотал, зажмурив очи, гунн,
Багроволикий и рыжебородый,
Блаженно запустивший пятерню
В копну волос свалявшихся и вшивых.
Звучала брань.
Гудели днища бубнов,
Стонали домбры.
Детским альтом пел
Седой кастрат, бежавший из капеллы.
И длился пир...
А над бесчинством пира,
Над дикой свадьбой,
Очумев в дыму,
Меж закопчённых стен чертога
Летал, на цепь посаженный, орёл –
Полуслепой, встревоженный, тяжёлый.
Он факелы горящие сшибал
Отяжелевшими в плену крылами,
И в лужах гасли уголья, шипя,
И бражников огарки обжигали,
И сброд рычал,
И тень орлиных крыл,
Как тень беды, носилась по чертогу!..
Средь буйства сборища
На грубом троне
Звездой сиял чудовищный жених.
Впервые в жизни сбросив плащ верблюжий
С широких плеч солдата, - он надел
И бронзовые серьги и железный
Венец царя.
Впервые в жизни он
У смуглой кисти застегнул широкий
Серебряный браслет
И в первый раз
Застёжек золочённые жуки
Его хитон пурпуровый пятнали.
Он кубками вливал в себя вино
И мясо жирное терзал руками.
Был потен лоб его.
С блестящих губ
Вдоль подбородка жир бараний стылый,
Белея, тёк на бороду его.
Как у совы полночной,
Округлились
Его, вином налитые глаза.
Его икота била.
Молотками
Гвоздил его железные виски
Всесильный хмель.
В текучих смерчах – чёрных
И пламенных –
Плыл перед ним чертог.
Сквозь черноту и пламя проступали
В глазах подобья шаткие вещей
И рушились в бездонные провалы.
Хмель клал его плашмя,
Хмель наливал
Железом руки,
Темнотой – глазницы,
Но с каменным упрямством дикаря,
Которым он создал себя,
Которым
В долгих битвах изводил врагов,
Дикарь борол и в этом ратоборстве:
Поверженный,
Он поднимался вновь,
Пил, хохотал, и ел, и сквернословил!
Так веселился он.
Казалось, весь
Он хочет выплеснуть себя, как чашу.
Казалось, что единым духом – всю
Он хочет выпить жизнь свою.
Казалось,
Всю мощь души,
Всю тела чистоту
Аттила хочет расточить в разгуле!
Когда ж, шатаясь,
Весь побагровев,
Весь потрясаем диким вожделеньем,
Ступил Аттила на ночной порог
Невесты сокровенного покоя, -
Не кончив песни, замолчал кастрат,
Утихли домбры,
Смолкли крики пира,
И тот порог посыпали пшеном...
Любовь!
Ты дверь, куда мы все стучим,
Путь в то гнездо, где девять кратких лун
Мы, прислонив колени к подбородку,
Блаженно ощущаем бытие,
Ещё не отягчённое сознаньем!..
Ночь шла.
Как вдруг
Из брачного чертога
К пирующим донёсся женский вопль...
Валя столы,
Гудя пчелиным роем,
Толпою свадьба ринулась туда,
Взломала дверь и замерла у входа:
Мерцал ночник.
У ложа на ковре,
Закинув голову, лежал Аттила.
Он умирал.
Икая и хрипя,
Он скрёб ковёр и поводил ногами,
Как бы отталкивая смерть.
Зрачки
Остеклкневшие свои уставя
На ком-то зримом одному ему,
Он коченел,
Мертвел и ужасался.
И если бы все полчища его,
Звеня мечами, кинулись на помощь
К нему,
И плотно б сдвинули щиты,
И копьями б его загородили, -
Раздвинув копья,
Разведя щиты,
Прошёл бы среди них его противник,
За шиворот поднял бы дикаря,
Поставил бы на страшный поединок
И поборол бы вновь...
Так он лежал,
Весь расточённый,
Весь опустошённый
И двигал шеей,
Как бы удивлён,
Что руки смерти
Крепче рук Аттилы.
Так сердца взрывчатая полнота
Разорвала воловью оболочку –
И он погиб,
И женщина была
В его пути тем камнем, о который
Споткнулась жизнь его на всём скаку!
Мерцал ночник,
И девушка в углу,
Стуча зубами,
Молча содрогалась.
Как спирт и сахар, тёк в окно рассвет,
Кричал петух.
И выпитая чаша
У ног вождя валялась на полу,
И сам он был – как выпитая чаша.
Тогда была отведена река,
Кремнистое и гальчатое русло
Обнажено лопатами, -
И в нём
Была рабами вырыта могила.
Волы в ярмах, украшенных цветами,
Торжественно везли один в другом –
Гроб золотой, серебряный и медный.
И в третьем –
Самом маленьком гробу –
Уродливый,
Немой,
Большеголовый
Покоился невиданный мертвец.
Сыграли тризну, и вождя зарыли.
Разравнивая холм,
Над ним прошли
Бесчисленные полчища азийцев,
Реку вернули в прежнее русло,
Рабов зарезали
И скрылись в степи.
И чёрная
Властительная ночь,
В оправе грубых северных созвездий,
Осела крепким
Угольным пластом,
Крылом совы простёрлась над могилой.
1933, 1940
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
