и да растворятся все демоны этого мира в канпоте))
Это ж надо было такому случиться, Ламья забыла закрыть Дверь и оттуда ощутимо тянуло межмировым сквозняком. Ну, неопытная она ещё, что взять с ученика. Стоп! Не открывала она ни Дверь, ни Дверей. Вообще примус починяла. Какого розовоуха тут творится?!
Опять болит голова. Снова справа. Это какой-то бестелесный дух пытается пробить защиту. Как же они ей надоели. Каждый день кто-то пытается докопаться до Мага. Глупые твари! Ничему не учатся, даже примеры других, сожжённых или развоплощённых, не останавливают.
-Ну, неужели непонятно?! Я очень-очень-очень сильный маг, отдыхаю, никого не трогаю, и не надо меня доставать. Это всегда заканчивается одинаково — нет помехи, нет проблем! Ну, что, сущь, ты на этот раз попалась умная и отстанешь или тупая и погибнешь?
Ламья поняла, что говорит вслух. Как неосторожно. Хорошо, что рядом не было никого из горожан. Люди не любят, когда кто-то говорит сам с собой, им кажется это очень странным. – Надо быть осторожнее, — пожурила она себя.
Голова не перестаёт. К тупой боли в правой части лба добавилась ещё и лёгкая тошнота. У-у, это уже серьёзно. Это значит, что «пришла» не мелкая сошка, а кто-то покрупнее «крысы». «И кто, интересно, к нам пожаловал?»
Посерьёзнев, Ламья мысленно обратилась к своим помощникам. У каждого мага, принявшего больше двух кодексов, они есть. Ох, как же она любила это ощущение Силы: всё тело охватывает тянущее напряжение энергии, в груди вспыхивает костёр ярости, кончики пальцев потрескивают — крохотные шаровые молнии готовы сорваться, вспухнуть до размеров головы и лететь в сторону непрошеного гостя. Окружающее пространство уплотняется, вихри энергии закручиваются в тугие жгуты… В эти моменты она ощущает себя Творцом, способным сотворить всё или разрушить. Но магические кодексы не дают сделать что-то, могущее нарушить сложную гармонию сил…
Обострённым внутренним магическим зрением она увидела «противника». Хм, что-то новенькое: полосатое, причём в продольную полоску, с мягкими шипами по бокам головы, есть лапы, и форма нестабильная, меняющаяся. Сохраняются лишь общие очертания. Интересно, где такие живут? Но в принципе, всё равно, кто это и где. Главное, что оно рядом и продолжает ломиться, голодное, наверное. – Нет уж, дружок, мои запасы — это мои запасы, и никакой дармовщинки тебе не обломится! — Ей хотелось всего лишь избавиться от боли.
И появился этот рогатый кисель, конечно, из-за Двери. Ламья всматривается в угольную черноту на том месте, где обычно бывает дверь в туалет, а сейчас дверь как будто прозрачная и за ней жуткая пустота, и замечает кончик жёлтого хвоста. Ах, вот оно что! Вот, кто это натворил!
Опять эта желтопузая ящерица – Золотой дракон, Страж Оси, как и в прошлый раз, попытался по-пацански доказать, что он не слабее её. Драконы, особенно Стражи, растут о-о-очень долго, а их мозги и того дольше. «Ребёночек» вообще-то ростом 7 метров в холке, но дитё дитём, причём довольно агрессивное и пакостливое. Этот подросток однажды проиграл ей один из споров. Но вместо честного признания поражения, плевался, верещал и обещал страшно отомстить. Вот мелкий гадёныш! Не врал ведь про месть. Жаль, развоплощать его нельзя, и Силу забирать тоже, он обязан сторожить Ось. Но про межмирье ничего не было сказано. Ламья хищно ухмыльнулась и сделала малозаметный жест: с пальцев сорвались молнии, соединились, образовали приличный такой шар, Страж получил ощутимый пинок по мясистому заду и исчез из виду. Пусть побарахтается там в полном хаосе и разрушении, остынет. В межмирье даже Стражи долго не выдерживают. Ну, и что?! Он выберется.
Нечего было портить её квартиру! Дверь в туалет сделать Дверью, это ж надо было придумать! Щенок...
Ламья хорошенько подумала, прикинула варианты. Один раз она уже её запечатывала, но пройдоха открыл с другого уровня. Нет, эта вредная недоросль снова будет пытаться, пока не откроет. Надо сделать иначе. Смелый вариант вдохновил и поднял настроение. Хихикая от собственной находчивости, она перекинула канал от Двери прямо в Абсолютную Тьму. В следующий раз, когда он будет её открывать, — сюрпрайз! Довольная собой она обернулась и вспомнила, что…
Там же была киселеобразная сущность. В голове слегка прояснилось. Так, уже хорошо. Разбираться с рогатым киселём будет легче.
А где он? Неужели благоразумно свалил, пока она разбиралась с желтопузым идиотом? Видимо, страх оказаться там, где не выживает ничто живое, потряс его до самых чего, мозгов? Есть ли они у таких тугодумов, сомневаюсь. Ну, свалил и славно, не надо напрягаться. Слава Богу! Боль в голове почти ушла.
Поблагодарив помощников и послав им «любовь», Ламья «оглядела» себя. Да, надо восстанавливать поля и защиты, продавленные и продырявленные в нескольких местах. Что-то в последнее время её стали чаще пробивать, нехорошо, где-то слабина, надо усиливаться. Не дают расслабиться, тренажёры тупоголовые!..
Царь Дакии,
Господень бич,
Аттила, -
Предшественник Железного Хромца,
Рождённого седым,
С кровавым сгустком
В ладони детской, -
Поводырь убийц,
Кормивший смертью с острия меча
Растерзанный и падший мир,
Работник,
Оравший твердь копьём,
Дикарь,
С петель сорвавший дверь Европы, -
Был уродец.
Большеголовый,
Щуплый, как дитя,
Он походил на карлика –
И копоть
Изрубленной мечами смуглоты
На шишковатом лбу его лежала.
Жёг взгляд его, как греческий огонь,
Рыжели волосы его, как ворох
Изломанных орлиных перьев.
Мир
В его ладони детской был, как птица,
Как воробей,
Которого вольна,
Играя, задушить рука ребёнка.
Водоворот его орды крутил
Тьму человечьих щеп,
Всю сволочь мира:
Германец – увалень,
Проныра – беглый раб,
Грек-ренегат, порочный и лукавый,
Косой монгол и вороватый скиф
Кладь громоздили на его телеги.
Костры шипели.
Женщины бранились.
В навозе дети пачкали зады.
Ослы рыдали.
На горбах верблюжьих,
Бродя, скикасало в бурдюках вино.
Косматые лошадки в тороках
Едва тащили, оступаясь, всю
Монастырей разграбленную святость.
Вонючий мул в очёсках гривы нёс
Бесценные закладки папских библий,
И по пути колол ему бока
Украденным клейнодом –
Царским скиптром
Хромой дикарь,
Свою дурную хворь
Одетым в рубища патрицианкам
Даривший снисходительно...
Орда
Шла в золоте,
На кладах почивала!
Один Аттила – голову во сне
Покоил на простой луке сидельной,
Был целомудр,
Пил только воду,
Ел
Отвар ячменный в деревянной чаше.
Он лишь один – диковинный урод –
Не понимал, как хмель врачует сердце,
Как мучит женская любовь,
Как страсть
Сухим морозом тело сотрясает.
Косматый волхв славянский говорил,
Что глядя в зеркало меча, -
Аттила
Провидит будущее,
Тайный смысл
Безмерного течения на Запад
Азийских толп...
И впрямь, Аттила знал
Свою судьбу – водителя народов.
Зажавший плоть в железном кулаке,
В поту ходивший с лейкою кровавой
Над пажитью костей и черепов,
Садовник бед, он жил для урожая,
Собрать который внукам суждено!
Кто знает – где Аттила повстречал
Прелестную парфянскую царевну?
Неведомо!
Кто знает – какова
Она была?
Бог весть.
Но посетило
Аттилу чувство,
И свила любовь
Своё гнездо в его дремучем сердце.
В бревенчатом дубовом терему
Играли свадьбу.
На столах дубовых
Дымилась снедь.
Дубовых скамей ряд
Под грузом ляжек каменных ломился.
Пыланьем факелов,
Мерцаньем плошек
Был озарён тот сумрачный чертог.
Свет ударял в сарматские щиты,
Блуждал в мечах, перекрестивших стены,
Лизал ножи...
Кабанья голова,
На пир ощерясь мёртвыми клыками,
Венчала стол,
И голуби в меду
Дразнили нежностью неизречённой!
Уже скамейки рушились,
Уже
Ребрастый пёс,
Пинаемый ногами,
Лизал блевоту с деревянных ртов
Давно бесчувственных, как брёвна, пьяниц.
Сброд пировал.
Тут колотил шута
Воловьей костью варвар низколобый,
Там хохотал, зажмурив очи, гунн,
Багроволикий и рыжебородый,
Блаженно запустивший пятерню
В копну волос свалявшихся и вшивых.
Звучала брань.
Гудели днища бубнов,
Стонали домбры.
Детским альтом пел
Седой кастрат, бежавший из капеллы.
И длился пир...
А над бесчинством пира,
Над дикой свадьбой,
Очумев в дыму,
Меж закопчённых стен чертога
Летал, на цепь посаженный, орёл –
Полуслепой, встревоженный, тяжёлый.
Он факелы горящие сшибал
Отяжелевшими в плену крылами,
И в лужах гасли уголья, шипя,
И бражников огарки обжигали,
И сброд рычал,
И тень орлиных крыл,
Как тень беды, носилась по чертогу!..
Средь буйства сборища
На грубом троне
Звездой сиял чудовищный жених.
Впервые в жизни сбросив плащ верблюжий
С широких плеч солдата, - он надел
И бронзовые серьги и железный
Венец царя.
Впервые в жизни он
У смуглой кисти застегнул широкий
Серебряный браслет
И в первый раз
Застёжек золочённые жуки
Его хитон пурпуровый пятнали.
Он кубками вливал в себя вино
И мясо жирное терзал руками.
Был потен лоб его.
С блестящих губ
Вдоль подбородка жир бараний стылый,
Белея, тёк на бороду его.
Как у совы полночной,
Округлились
Его, вином налитые глаза.
Его икота била.
Молотками
Гвоздил его железные виски
Всесильный хмель.
В текучих смерчах – чёрных
И пламенных –
Плыл перед ним чертог.
Сквозь черноту и пламя проступали
В глазах подобья шаткие вещей
И рушились в бездонные провалы.
Хмель клал его плашмя,
Хмель наливал
Железом руки,
Темнотой – глазницы,
Но с каменным упрямством дикаря,
Которым он создал себя,
Которым
В долгих битвах изводил врагов,
Дикарь борол и в этом ратоборстве:
Поверженный,
Он поднимался вновь,
Пил, хохотал, и ел, и сквернословил!
Так веселился он.
Казалось, весь
Он хочет выплеснуть себя, как чашу.
Казалось, что единым духом – всю
Он хочет выпить жизнь свою.
Казалось,
Всю мощь души,
Всю тела чистоту
Аттила хочет расточить в разгуле!
Когда ж, шатаясь,
Весь побагровев,
Весь потрясаем диким вожделеньем,
Ступил Аттила на ночной порог
Невесты сокровенного покоя, -
Не кончив песни, замолчал кастрат,
Утихли домбры,
Смолкли крики пира,
И тот порог посыпали пшеном...
Любовь!
Ты дверь, куда мы все стучим,
Путь в то гнездо, где девять кратких лун
Мы, прислонив колени к подбородку,
Блаженно ощущаем бытие,
Ещё не отягчённое сознаньем!..
Ночь шла.
Как вдруг
Из брачного чертога
К пирующим донёсся женский вопль...
Валя столы,
Гудя пчелиным роем,
Толпою свадьба ринулась туда,
Взломала дверь и замерла у входа:
Мерцал ночник.
У ложа на ковре,
Закинув голову, лежал Аттила.
Он умирал.
Икая и хрипя,
Он скрёб ковёр и поводил ногами,
Как бы отталкивая смерть.
Зрачки
Остеклкневшие свои уставя
На ком-то зримом одному ему,
Он коченел,
Мертвел и ужасался.
И если бы все полчища его,
Звеня мечами, кинулись на помощь
К нему,
И плотно б сдвинули щиты,
И копьями б его загородили, -
Раздвинув копья,
Разведя щиты,
Прошёл бы среди них его противник,
За шиворот поднял бы дикаря,
Поставил бы на страшный поединок
И поборол бы вновь...
Так он лежал,
Весь расточённый,
Весь опустошённый
И двигал шеей,
Как бы удивлён,
Что руки смерти
Крепче рук Аттилы.
Так сердца взрывчатая полнота
Разорвала воловью оболочку –
И он погиб,
И женщина была
В его пути тем камнем, о который
Споткнулась жизнь его на всём скаку!
Мерцал ночник,
И девушка в углу,
Стуча зубами,
Молча содрогалась.
Как спирт и сахар, тёк в окно рассвет,
Кричал петух.
И выпитая чаша
У ног вождя валялась на полу,
И сам он был – как выпитая чаша.
Тогда была отведена река,
Кремнистое и гальчатое русло
Обнажено лопатами, -
И в нём
Была рабами вырыта могила.
Волы в ярмах, украшенных цветами,
Торжественно везли один в другом –
Гроб золотой, серебряный и медный.
И в третьем –
Самом маленьком гробу –
Уродливый,
Немой,
Большеголовый
Покоился невиданный мертвец.
Сыграли тризну, и вождя зарыли.
Разравнивая холм,
Над ним прошли
Бесчисленные полчища азийцев,
Реку вернули в прежнее русло,
Рабов зарезали
И скрылись в степи.
И чёрная
Властительная ночь,
В оправе грубых северных созвездий,
Осела крепким
Угольным пластом,
Крылом совы простёрлась над могилой.
1933, 1940
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
