Ламья развернулась в сторону дома и уже почти взялась за кольцо дверного молотка, когда женщина вдруг заговорила.
- Госпожа... Госпожа, не бросай меня! Пропаду ведь, сгину теперь!
Голос был как у вороны, просящей подаяния. Ламья замерла с поднятой рукой и взглянула через плечо.
- Госпожа, я согласна быть твоей рабой, только не бросай меня! Без своей Силы я не выживу!
- Раньше надо было об этом думать! - высокомерно бросила ей Ламья и сделала шаг.
Тетка взвыла.
- Он обманул меня! Он заставил меня! Он обещал мне спокойную жизнь на теплой Бетельгейзе, где меня никто не станет упрекать за мои грехи! И я поверила! Я поверила ему! Он умеет убеждать!
- Умеет убеждать?
- Да, госпожа. Так больно мне никогда не было!
Ламья опустила руку, обреченно вздохнула и повернулась к ней. Момент был упущен. Надо было сразу входить в дом и ставить шумовой барьер, и тогда эта обманутая могла бы до скончания веков причитать на пороге, но ни звука не проникло бы через дверь. А так... Говорил ведь Наставник, что Мага проще всего погубить, если у него доброе сердце.
- Как твое имя?
- Труама. Госпожа, не бросай...
- Умолкни и отвечай только на вопросы. Кто тебя заставил?
- Отец твой. Он что-то знает. Что-то страшное. Что-то такое...
- Что ты должна была сделать?
- Напугать тебя. Сильно напугать. Так напугать, чтобы ты боялась из дома выйти. Чтобы пришла к нему просить защиты.
"Ага,- подумала Ламья. - Папочка неоригинален. Или думает, что я маленькая девочка, или сам в детство впал. Прямо сказать, в чем дело, ну никак нельзя". Она смотрела на Труаму и ненавидела ее сейчас, в основном, за то, что та явилась ей в образе мужчины ее мечты. Ладно бы, прикинулась троллем или дворником, но топтать святое! Ну, ты у меня сейчас попляшешь!
- Ладно, не ной. Собачью будку видишь? Будешь жить в ней. Рядом метелка. Выметешь двор, сад и улицу на тысячу шагов в обе стороны. Голубей покормишь ячменем. Сизых не корми, только белых. Так, - Ламья огляделась в поисках достойной работы. - Вычистишь фонтан, подстрижешь кусты в форме слоников, пляшущих тарантеллу, и чтоб все разные были! Горгулий над входом отполируешь. Это на сегодня. А там посмотрим. Крышу, может, перекроешь, цоколь покрасишь, крыльцо подновишь. Не знаю.
- Благодетельница! - Тетка рухнула на колени и поползла за метелкой.
... Это все было утром, а теперь Ламья бродила по дому в пеньюаре, поскольку собиралась ложиться, и напряженно размышляла. Знаки приближающейся опасности преследовали ее весь день. Сначала неизвестно кем открытая Дверь, потом Труама, вроде бы ставшая ее рабыней, а на самом деле еще неизвестно что затевающая. Слишком долго снимались заклятия с двери, когда она все-таки пошла в дом, скулил от страха домовой под столом, пока она вкушала завтрак из редкостного сочетания перловки и оливок. И, наконец, записка.
Записку она нашла в секретере. Не на секретере, ни за секретером, ни под секретером, а именно в пустом секретере, из которого только накануне, празднуя окончание третьего курса, вынула абсолютно все. Учебники, конспекты, логарифмические линейки, приспособления для измерения длины абсолютного нуля и для подсчета демонов Максвелла на кончике иглы - теперь на его деревянных, слегка поцарапанных полках ничего не должно было быть.
А она была. Кусок пергамента, скрученного в неровную трубку и запечатанного жеваной резинкой. В секретере, закрытом на ключ.
Ламья потеребила ключ, висевший на шее. Это была многофункциональная штучка. Амулет от мелких языческих божков, слабых, но доставучих. Медальон с прядью волос матери, дававший силу выйти живой и даже сухой из любой жидкости, будь то вода, ртуть, царская водка или даже содержимое уборной. И, наконец, Ключ от Двери. И от секретера.
И уж если кто-то подкинул записку в пространство, запертое на этот Ключ, опасность, действительно, была нешуточной.
Ламья покрылась мурашками.
И это она еще не перешла к содержимому записки.
Глубоко вздохнув и прочитав про себя мантру замедления сердечной деятельности - а то ведь выскочит нафиг от страха - Ламья второй раз развернула мятый пергамент.
Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой,-
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.
Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
это чувство забыл я.
В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.
Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.
Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.
То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
да чешу котофея...
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.
Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.
Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.
Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.
Декабрь 1969
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
