Докушав утреннего лангуста, Единственномудрый правитель великой страны Кензо подозвал визиря Герасима, чтобы заняться государственными делами. Дел со вчерашнего дня накопилось много, потому что накануне его величество изволил посетить сауну, боулинг, а также потусить (инкогнито!) в ночном клубе под интригующим названием "Бабочка Мертвая голова". Потом была ночь с кальяном и метеоритным дождем из разного рода ведьм и мелких млекопитающих, но Император был человеком закаленным еще со времен разгульного тинейджерства, поэтому к описываемому времени был уже бодр душой и телом.
Герасим притащил амбарную книгу, которую гордо называл заграничным словом "органайзер", и раскрыл на заложенной красной ленточкой странице. Ленточек в органайзере было много: белая указывала на международные события, зеленая помечала дела, связанные с экономикой, сиреневая - с религией, черная раскрывала список приговоренных к смертной казни, ну, а красная - это самые неотложные дела.
- Ну, что там у нас на первое? - спросил Император, поигрывая широким пеликаньем перышком, из левого крыла, поскольку был правшой.
- Извольте послушать отчет министра тяжелой промышленности...
- К черту министра промышленности! - рявкнул вдруг Единственномудрый. - Ты скажи мне лучше, кто так перья очиняет! Это же кошмар на улице Вязов, а не перо для моей царственной подписи! Живо ко мне очинщика!
- Сию секунду, - бормотнул Герасим и приоткрыл занавес, отделявший балкон от внутренних покоев. - Эй, Андроника сюда!
Но его величество уже разошлось. Оно пошвыряло на пол все перья, разорвало надвое блестящую папочку для документов со всеми имевшимися в ней договорами и завершило свою вспышку тем, что водрузило на голову визиря чернильницу, причем, естественно, горлышком вниз. Теперь, глядя, как черные потоки заливают уши и виски главы его администрации, оно успокоилось, бухнулось обратно в кресло и весело вскричало:
- Андроника на виселицу, а мы давай работать!
Герасим сделал запись на странице, заложенной черной ленточкой, и вернулся к теме.
- Так вот, министр тяжелой промышленности...
- Слушай, а может, мне жениться? - перебил его Император.
- Но, ваше величество, вы ведь уже..., - слегка опешил Герасим. - Полгода назад. Мадам на сносях.
- Да, действительно, поторопился. А если повторить?
- Что - повторить? - не понял Герасим.
- Ну, что повторить - жениться второй раз. Тогда весело было, и посуды перебили, и карет! А помнишь, яхту подожгли, думали, министра сельского образования, а оказалось, это и не яхта вовсе, а наш лучший броненосец! А с него огонь на весь флот перекинулся, ух, и полыхало, заглядение. Помнишь, у посла Нидирляндии лицо было, как у шахтера, все в копоти! Глаза вылупил, идиот, и заикался про что-то! Помнишь?
- Ну да, где им, дуракам, понять имперские традиции флот сжигать по праздникам, - проворчал Герасим. - Министр военной промышленности до сих пор новые корабли построить не может, а все потому, что министр тяжелой промышленности...
- Если ты еще хоть слово скажешь о министре тяжелой промышленности, я подумаю о твоем служебном соответствии! Жениться буду!
- Ваше величество, у нас двоеженство не в чести. Сами Семейный кодекс подписывали. Опять же, церковники вас не поймут. Обидятся и перестанут погоду заклинать. А это, сами понимаете, голод, смута и революции. Оно вам надо?
- Какой, говоришь, кодекс? Дай сюда, перепишу!
- Ваше величество, кодекс вы, конечно, переписать можете, но, скажу вам по секрету, супруга ваша третьего дня у заморских купцов сковородок прикупила. Новое слово в иностранной науке. Сверху что-то такое черное, тефаль называется, а внутри чугун. Высшей марки. Так вот, чугуном этим она на вашем царственном лбу вмятину оставит, если вы только заикнетесь при ней о второй жене.
Последний довод подействовал на Единственномудрого, и он покорно сказал:
- Ладно, что там с тяжелой промышленностью?
Герасим откашлялся и торжественно начал:
- Министр тяжелой промышленности сообщает, что у него проблемы. Работать никто не хочет.
- Как это не хочет? А что же они едят, если никто не работает?
- Едят они, ваше величество, в ресторанах быстрого питания.
- Ну, а платят чем? Где деньги берут?
- А вот это, ваше величество, загадка. Ребус, так сказать.
Император сдвинул с темечка тяжелую корону и звучно поскреб лысину.
- А трудовые мигранты из Нидирландии?
- Мигрантов просто так не дают. Только в обмен на пшеницу.
- Так за чем же дело стало? Пшеницы нет? У крестьян нет пшеницы? Так устройте им продразвестку!
- Пшеница есть. Не на чем ее отвезти.
- Это еще почему? А виновные наказаны?
- Изволите видеть, - терпеливо объяснил Герасим, крутнув глобус зеленой планеты Задрапульки, украшавший перила балкона. - Между империей Кензо и Нидирландией имеется море. Так вот, перевезти по нему пшеницу можно только на большегрузных каравеллах.
- Та-ак! - начал кипятиться Единственномудрый. - Некому пшеницу в трюмы закидать? Да я этими лентяями Гранд-каньон реки Оборзульки закидаю!
- Ваше величество, послушайте! Когда броненосцы горели, там и торговый флот был. Его просто не видно было из дворца. Броненосцы загораживали, они ж ведь большие. Были.
- Ладно, уговорил. Но! - Император развернулся к визирю и покачал перед его носом жирным пальцем. - Тебе по должности думать положено, вот и думай!
- Я, э-э-э... уже подумал. Нам нужно экспортировать баранов. До береговой линии самоходом, а после - самоплывом.
- Каких еще баранов?
- Ваше величество, это гордость нашей селекционной работы! Бараны уникальной породы кензоанский шашлычно-мохеровый курдючный архаромеринос! Бегают, прыгают, плавают, лазают по горам, маскируются под камни, едят все, что попадется, и плодятся как кролики! Были бы разумными, из них делали бы полевых разведчиков. Нидирландия платит за них золотом. Но...
- Какое еще но?
- Но министр барановодства...
В этот момент небо над дворцом раскололось надвое. Из белой-белой, ослепительно белой трещины полыхнуло пламенем, и гигантский болид, оставляя в небе рыхлый инверсионный след, как от невиданных на Задрапульке самолетов, решительно прочертил собой группу испуганных облаков и с оглушительным воем рухнул где-то за городом. Во дворце началась паника, закричала, забегала челядь, заплакали дети. Вопли раздались и из города. Далеко на окраине забили в набат.
Император неприлично выругался и в задумчивости уставился на пыльный гриб, который быстро рос на горизонте.
- Герасим, пошли пару бара... людей на разведку.
- Слушаюсь, ваше величество.
Единственномудрый еще раз почесал остатки волос на голове.
- На сей раз вряд ли они обнаружат милого зверька с силовой защитой...
Когда мне будет восемьдесят лет,
то есть когда я не смогу подняться
без посторонней помощи с того
сооруженья наподобье стула,
а говоря иначе, туалет
когда в моем сознанье превратится
в мучительное место для прогулок
вдвоем с сиделкой, внуком или с тем,
кто забредет случайно, спутав номер
квартиры, ибо восемьдесят лет —
приличный срок, чтоб медленно, как мухи,
твои друзья былые передохли,
тем более что смерть — не только факт
простой биологической кончины,
так вот, когда, угрюмый и больной,
с отвисшей нижнею губой
(да, непременно нижней и отвисшей),
в легчайших завитках из-под рубанка
на хлипком кривошипе головы
(хоть обработка этого устройства
приема информации в моем
опять же в этом тягостном устройстве
всегда ассоциировалась с
махательным движеньем дровосека),
я так смогу на циферблат часов,
густеющих под наведенным взглядом,
смотреть, что каждый зреющий щелчок
в старательном и твердом механизме
корпускулярных, чистых шестеренок
способен будет в углубленьях меж
старательно покусывающих
травинку бледной временной оси
зубцов и зубчиков
предполагать наличье,
о, сколь угодно длинного пути
в пространстве между двух отвесных пиков
по наугад провисшему шпагату
для акробата или для канате..
канатопроходимца с длинной палкой,
в легчайших завитках из-под рубанка
на хлипком кривошипе головы,
вот уж тогда смогу я, дребезжа
безвольной чайной ложечкой в стакане,
как будто иллюстрируя процесс
рождения галактик или же
развития по некоей спирали,
хотя она не будет восходить,
но медленно завинчиваться в
темнеющее донышко сосуда
с насильно выдавленным солнышком на нем,
если, конечно, к этим временам
не осенят стеклянного сеченья
блаженным знаком качества, тогда
займусь я самым пошлым и почетным
занятием, и медленная дробь
в сознании моем зашевелится
(так в школе мы старательно сливали
нагревшуюся жидкость из сосуда
и вычисляли коэффициент,
и действие вершилось на глазах,
полезность и тепло отождествлялись).
И, проведя неровную черту,
я ужаснусь той пыли на предметах
в числителе, когда душевный пыл
так широко и длинно растечется,
заполнив основанье отношенья
последнего к тому, что быть должно
и по другим соображеньям первым.
2
Итак, я буду думать о весах,
то задирая голову, как мальчик,
пустивший змея, то взирая вниз,
облокотись на край, как на карниз,
вернее, эта чаша, что внизу,
и будет, в общем, старческим балконом,
где буду я не то чтоб заключенным,
но все-таки как в стойло заключен,
и как она, вернее, о, как он
прямолинейно, с небольшим наклоном,
растущим сообразно приближенью
громадного и злого коромысла,
как будто к смыслу этого движенья,
к отвесной линии, опять же для того (!)
и предусмотренной,'чтобы весы не лгали,
а говоря по-нашему, чтоб чаша
и пролетала без задержки вверх,
так он и будет, как какой-то перст,
взлетать все выше, выше
до тех пор,
пока совсем внизу не очутится
и превратится в полюс или как
в знак противоположного заряда
все то, что где-то и могло случиться,
но для чего уже совсем не надо
подкладывать ни жару, ни души,
ни дергать змея за пустую нитку,
поскольку нитка совпадет с отвесом,
как мы договорились, и, конечно,
все это будет называться смертью…
3
Но прежде чем…
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
