Совсем стемнело. Братья Оманко-баны решили не искушать судьбу и заночевать под той же акацией, на которой сушили комбинезоны. Кржемилик был осведомлен о наличии в природе экологической пирамиды, в которой только городской человек мог занимать верхний этаж. В сельской же местности найдется немало достаточно голодных тварей, желающих заявить хотя бы сиюминутные права на звание венца природы. Соваться ночью в лес, не имея при себе ручного волка или пулемета было, мягко говоря, неблагоразумно. Вахмурка же просто однажды видел мужика, на которого во время невинной грибной охоты насел медведь. Точнее, то, что от мужика осталось. Поэтому по обоюдному согласию они расстелили плащ-палатку, поужинали на ней тушенкой, потом прижались спинами для тепла и заснули.
Разбудили их птицы, отчаянно трещавшие на ветке акации. Кржемилик, спавший к тому времени на спине, открыл один глаз и обнаружил, что над его головой прыгают и спорят две сороки. Присмотревшись, он увидел, что обе вцепились в какую-то веревочку и умудряются орать, не разжимая клювов. Кржемилик подумал, не его ли новый шнурок стал яблоком раздора этих сорок, и скосил взгляд на запястье. Нет, сиреневая фенечка с медными висюльками обреталась на месте.
Он пошарил рукой вокруг себя, нащупал камень, бросил его в сорок и даже успел скатиться с плащ-палатки, когда камень летел обратно. Эффект оказался двойным: сороки улепетнули и проснулся Вахмурка, которому камень угодил в ухо.
- Э, ты чего? - возмутился Вахмурка, потирая ухо, но, увидев, что Кржемилик неподвижно сидит на обрыве к нему спиной, решил, что брат здесь ни при чем, и снял свои претензии. - У, каменюка! И откуда взялась?
- Глянь сюда, - тихо сказал Кржемилик, не оборачиваясь.
- А чо там?
Кржемилик не ответил, и Вахмурка подполз к нему на четвереньках.
Зрелище было не для слабонервных. На том берегу по-прежнему возвышалось черное яйцо. Прислонясь к нему, рядом сидел человек средних лет и тоскливыми немигающими глазами смотрел на братьев. А вокруг валялись сотни трупиков ежей, лягушек, землероек, мелких птичек, змеек и водяных крыс.
Рот человека приоткрылся, и он что-то прошептал. За дальностью расстояния братья не могли ничего услышать, но им обоим показалось, что в воздухе совершенно отчетливо раздалось: "Помогите мне".
Они и сами не могли бы сказать, что заставило их одеться и заторопиться вниз: природная доброта, любопытство или же внушение, исходящее от незнакомца. Но знай они, что перед ними сидит сейчас изощренная смерть в облике человека, они бы твердо ответили, причем оба: глупость.
Тем не менее, замочив только что высушенные комбинезоны и потренировав камуфляжные пятнышки на них, братья снова перешли реку. И Вахмурка опять застрял в прибрежном иле. Но на сей раз Кржемилик поостерегся один подходить к яйцу, поэтому стал смотреть, как Вахмурка выливает воду из расхристанного ботинка.
- Чего шнурок не завяжешь? - спросил он, когда Вахмурка обулся и попробовал идти, подволакивая ногу, чтобы ботинок не соскочил с нее.
- Нечего завязывать. Не нашел я шнурок. Всю траву облазил - нету. Я же их аккуратненько, на ботиночки развесил. А к утру один исчез.
"Ага, - подумал Кржемилик. - Вот что за веревочку рвали сороки. И зачем она им? Или живут по принципу: сначала украду, а потом решу, зачем?"
Подумал и великодушно предложил:
- На, забирай шнурок из яйца. Ты все равно его хотел.
Кржемилик снял фенечку с запястья, расплел ее и протянул измятый сиреневый шнурок брату.
Он смотрел в это время на Вахмурку, а Вахмурка - на ботинок, но если бы они в этот момент смотрели на незнакомца, то увидели бы, как сверкнули его угасающие глаза. Имей колдун сейчас всю свою Силу, этот заряд злобы свалил бы их замертво, словно удар бычьих рогов.
Умирающий застонал. Братья подумали - от боли, а на самом деле - от удушливого бессилья. Лоскут! Эта тряпка превратилась в шнурок, и кензоиды нашли его раньше. Тощий проносил его на себе от рассвета до заката - теперь он под защитой Ламьи, его не убьешь. Но у него можно было хотя бы отнять шнурок. А толстый... Он так рассчитывал на толстого... Выпить его кровь и встать, наконец, на ноги. А теперь шнурок у него!.. Толстый - это идиот, это информационный ноль, умишка с полнаперстка, это какая-то шарообразная ворона в вакууме*. У него нельзя отнять, его защищает шнурок, а шнурок на нем защищен идиотизмом.
И Сила на исходе. Все эти мыши, лягушки - не то. Если тело человеческое, то и кровь нужна человеческая...
- Пить.., - тихо попросил он.
Кржемилик сбегал к реке и принес воды в крышке походного котелка. Вахмурка уже сидел рядом на корточках и приподнимал незнакомцу голову. Вместе они влили в его рот немного воды (большая часть попала за шиворот). Расспрашивать ни о чем не стали, потому как видели, насколько ему погано. А просто сложили руки крестом, усадили на них страдальца, перенесли вброд через Оборзульку, подняли на высокий берег и двинули домой.
Долго ли, коротко ли, а к вечеру добрели они до расположения своей части. Картину обнаружили следующую. Сержант Учмурта, переутомленный донельзя, в мертвецки пьяном виде лежал за печкой. А переутомился он от того, что целый день тренировал новобранцев, которых прислали с утра для усиления военной мощи Медвежьего угла в связи с прибытием неопознанного летающего объекта. Новобранцы оказались подлинными, то есть абсолютно ничего не умеющими. Сержант сорвал голос, пытаясь объяснить им разницу между "право" и "лево"; здесь даже сено-солома не помогли, поскольку все пятеро были из города и искренне полагали, что лошадь заправляют бензином.
Новобранцы тоже умаялись, бегая и прыгая по плацу (ну, то есть по полянке перед избушкой) под неумолчный крик сержанта. И они тоже спали, правда, трезвые. Потому что сержант Учмурта может, чего и не умел, но спрятать самогон мог так, что иногда и сам его не находил (в такие дни весь личный состав сидел на гауптвахте).
А незнакомца трясло в лихорадке. Он дрожал, как мокрый щенок, а ночь обещала быть прохладной. Поэтому посмотрели братья по сторонам, уложили свою ношу на холодную печку, не нашли ни лучинки и пошли по дрова.
И не было-то их всего часа два. Но за эти два часа мокрый щенок ухитрился дотянуться до сержанта Учмурты, которому повезло, что он умер во сне (а еще говорят, что пить вредно!). А когда кровь сержанта хлынула по его жилам, Темный Колдун слез с печки и по очереди умертвил каждого из обезумевших от ужаса новобранцев. Удовлетворенно крякнув, он закусил найденным на столе печеньем, осмотрелся, не нашел ничего нужного, кроме крепкой дубины за дверью, пригладил виски перед мутным зеркальцем, убедившись, что вполне хорош собой, и решительно вышел в ночь.
* автор просит прощения у господина Едко за использование этого выражения. Оно было найдено в Кулуарах и заботливо утащено в гнездышко. Такие вещи не должны пропадать втуне!!!
Царь Дакии,
Господень бич,
Аттила, -
Предшественник Железного Хромца,
Рождённого седым,
С кровавым сгустком
В ладони детской, -
Поводырь убийц,
Кормивший смертью с острия меча
Растерзанный и падший мир,
Работник,
Оравший твердь копьём,
Дикарь,
С петель сорвавший дверь Европы, -
Был уродец.
Большеголовый,
Щуплый, как дитя,
Он походил на карлика –
И копоть
Изрубленной мечами смуглоты
На шишковатом лбу его лежала.
Жёг взгляд его, как греческий огонь,
Рыжели волосы его, как ворох
Изломанных орлиных перьев.
Мир
В его ладони детской был, как птица,
Как воробей,
Которого вольна,
Играя, задушить рука ребёнка.
Водоворот его орды крутил
Тьму человечьих щеп,
Всю сволочь мира:
Германец – увалень,
Проныра – беглый раб,
Грек-ренегат, порочный и лукавый,
Косой монгол и вороватый скиф
Кладь громоздили на его телеги.
Костры шипели.
Женщины бранились.
В навозе дети пачкали зады.
Ослы рыдали.
На горбах верблюжьих,
Бродя, скикасало в бурдюках вино.
Косматые лошадки в тороках
Едва тащили, оступаясь, всю
Монастырей разграбленную святость.
Вонючий мул в очёсках гривы нёс
Бесценные закладки папских библий,
И по пути колол ему бока
Украденным клейнодом –
Царским скиптром
Хромой дикарь,
Свою дурную хворь
Одетым в рубища патрицианкам
Даривший снисходительно...
Орда
Шла в золоте,
На кладах почивала!
Один Аттила – голову во сне
Покоил на простой луке сидельной,
Был целомудр,
Пил только воду,
Ел
Отвар ячменный в деревянной чаше.
Он лишь один – диковинный урод –
Не понимал, как хмель врачует сердце,
Как мучит женская любовь,
Как страсть
Сухим морозом тело сотрясает.
Косматый волхв славянский говорил,
Что глядя в зеркало меча, -
Аттила
Провидит будущее,
Тайный смысл
Безмерного течения на Запад
Азийских толп...
И впрямь, Аттила знал
Свою судьбу – водителя народов.
Зажавший плоть в железном кулаке,
В поту ходивший с лейкою кровавой
Над пажитью костей и черепов,
Садовник бед, он жил для урожая,
Собрать который внукам суждено!
Кто знает – где Аттила повстречал
Прелестную парфянскую царевну?
Неведомо!
Кто знает – какова
Она была?
Бог весть.
Но посетило
Аттилу чувство,
И свила любовь
Своё гнездо в его дремучем сердце.
В бревенчатом дубовом терему
Играли свадьбу.
На столах дубовых
Дымилась снедь.
Дубовых скамей ряд
Под грузом ляжек каменных ломился.
Пыланьем факелов,
Мерцаньем плошек
Был озарён тот сумрачный чертог.
Свет ударял в сарматские щиты,
Блуждал в мечах, перекрестивших стены,
Лизал ножи...
Кабанья голова,
На пир ощерясь мёртвыми клыками,
Венчала стол,
И голуби в меду
Дразнили нежностью неизречённой!
Уже скамейки рушились,
Уже
Ребрастый пёс,
Пинаемый ногами,
Лизал блевоту с деревянных ртов
Давно бесчувственных, как брёвна, пьяниц.
Сброд пировал.
Тут колотил шута
Воловьей костью варвар низколобый,
Там хохотал, зажмурив очи, гунн,
Багроволикий и рыжебородый,
Блаженно запустивший пятерню
В копну волос свалявшихся и вшивых.
Звучала брань.
Гудели днища бубнов,
Стонали домбры.
Детским альтом пел
Седой кастрат, бежавший из капеллы.
И длился пир...
А над бесчинством пира,
Над дикой свадьбой,
Очумев в дыму,
Меж закопчённых стен чертога
Летал, на цепь посаженный, орёл –
Полуслепой, встревоженный, тяжёлый.
Он факелы горящие сшибал
Отяжелевшими в плену крылами,
И в лужах гасли уголья, шипя,
И бражников огарки обжигали,
И сброд рычал,
И тень орлиных крыл,
Как тень беды, носилась по чертогу!..
Средь буйства сборища
На грубом троне
Звездой сиял чудовищный жених.
Впервые в жизни сбросив плащ верблюжий
С широких плеч солдата, - он надел
И бронзовые серьги и железный
Венец царя.
Впервые в жизни он
У смуглой кисти застегнул широкий
Серебряный браслет
И в первый раз
Застёжек золочённые жуки
Его хитон пурпуровый пятнали.
Он кубками вливал в себя вино
И мясо жирное терзал руками.
Был потен лоб его.
С блестящих губ
Вдоль подбородка жир бараний стылый,
Белея, тёк на бороду его.
Как у совы полночной,
Округлились
Его, вином налитые глаза.
Его икота била.
Молотками
Гвоздил его железные виски
Всесильный хмель.
В текучих смерчах – чёрных
И пламенных –
Плыл перед ним чертог.
Сквозь черноту и пламя проступали
В глазах подобья шаткие вещей
И рушились в бездонные провалы.
Хмель клал его плашмя,
Хмель наливал
Железом руки,
Темнотой – глазницы,
Но с каменным упрямством дикаря,
Которым он создал себя,
Которым
В долгих битвах изводил врагов,
Дикарь борол и в этом ратоборстве:
Поверженный,
Он поднимался вновь,
Пил, хохотал, и ел, и сквернословил!
Так веселился он.
Казалось, весь
Он хочет выплеснуть себя, как чашу.
Казалось, что единым духом – всю
Он хочет выпить жизнь свою.
Казалось,
Всю мощь души,
Всю тела чистоту
Аттила хочет расточить в разгуле!
Когда ж, шатаясь,
Весь побагровев,
Весь потрясаем диким вожделеньем,
Ступил Аттила на ночной порог
Невесты сокровенного покоя, -
Не кончив песни, замолчал кастрат,
Утихли домбры,
Смолкли крики пира,
И тот порог посыпали пшеном...
Любовь!
Ты дверь, куда мы все стучим,
Путь в то гнездо, где девять кратких лун
Мы, прислонив колени к подбородку,
Блаженно ощущаем бытие,
Ещё не отягчённое сознаньем!..
Ночь шла.
Как вдруг
Из брачного чертога
К пирующим донёсся женский вопль...
Валя столы,
Гудя пчелиным роем,
Толпою свадьба ринулась туда,
Взломала дверь и замерла у входа:
Мерцал ночник.
У ложа на ковре,
Закинув голову, лежал Аттила.
Он умирал.
Икая и хрипя,
Он скрёб ковёр и поводил ногами,
Как бы отталкивая смерть.
Зрачки
Остеклкневшие свои уставя
На ком-то зримом одному ему,
Он коченел,
Мертвел и ужасался.
И если бы все полчища его,
Звеня мечами, кинулись на помощь
К нему,
И плотно б сдвинули щиты,
И копьями б его загородили, -
Раздвинув копья,
Разведя щиты,
Прошёл бы среди них его противник,
За шиворот поднял бы дикаря,
Поставил бы на страшный поединок
И поборол бы вновь...
Так он лежал,
Весь расточённый,
Весь опустошённый
И двигал шеей,
Как бы удивлён,
Что руки смерти
Крепче рук Аттилы.
Так сердца взрывчатая полнота
Разорвала воловью оболочку –
И он погиб,
И женщина была
В его пути тем камнем, о который
Споткнулась жизнь его на всём скаку!
Мерцал ночник,
И девушка в углу,
Стуча зубами,
Молча содрогалась.
Как спирт и сахар, тёк в окно рассвет,
Кричал петух.
И выпитая чаша
У ног вождя валялась на полу,
И сам он был – как выпитая чаша.
Тогда была отведена река,
Кремнистое и гальчатое русло
Обнажено лопатами, -
И в нём
Была рабами вырыта могила.
Волы в ярмах, украшенных цветами,
Торжественно везли один в другом –
Гроб золотой, серебряный и медный.
И в третьем –
Самом маленьком гробу –
Уродливый,
Немой,
Большеголовый
Покоился невиданный мертвец.
Сыграли тризну, и вождя зарыли.
Разравнивая холм,
Над ним прошли
Бесчисленные полчища азийцев,
Реку вернули в прежнее русло,
Рабов зарезали
И скрылись в степи.
И чёрная
Властительная ночь,
В оправе грубых северных созвездий,
Осела крепким
Угольным пластом,
Крылом совы простёрлась над могилой.
1933, 1940
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
