Эльза - так звали девушку - вернулась быстро, сказав, что императрица никого не принимает, потому что с видом голодной кошки пожирает селедку. Погладив тушканчика, Эльза накрыла столик чистой скатеркой и подвинула поближе стул. Адьюр тряхнул над столом лапами, отчего на нем появилась серебряная посуда на две персоны, мясная нарезка, фрукты, сырная тарелка и бутылочка "Кампари". Для себя Адьюр сотворил крохотный стульчик, который помещался прямо на краю стола. И теперь, развалясь на этом стульчике с бокалом в одной лапе и антикварной вилкой с наколотым на нее сыром в другой, тушканчик внимательно слушал девушку, ибо ее история проясняла для него некоторые тусклые места в устройстве мироздания. Они уже выпили на брудершафт и перешли на "ты".
- Понимаешь, я уже не только в альбатроса, я даже в мышку готова перевоплотиться. Шестьсот лет одно и то же: Эльза принеси, Эльза убери, Эльза причеши, Эльза зашей, Эльзу взашей. Меня уже от имени моего тошнит!
- На шестьсот лет ты не выглядишь, - сгалантничал Адьюр. - Максимум на шестнадцать.
- Мне девятнадцать. Мне и было девятнадцать, когда все произошло. Для меня время остановилось.
- Погоди. Это кто ж у вас тогда правил?
- Охламон сто пятьдесят восьмой. Хороший был мужик, справедливый, но тюфяк. Подкаблучник. Страдалец.
- Да, - протянул Адьюр, глядя на Эльзу одним глазом и сквозь ликер. - Когда жена императором помыкает...
- Да не жена. Вернее, не первая жена. Первая-то у него хорошая была, добрая такая, приятная. Слуг никогда не била. Она даже одеться сама могла. А один раз даже, боюсь, не поверишь, посуду вымыла!
- Не, не поверю. Так что там с твоим бессмертием?
- А, ну да. У этого Охламона и жены его родилась дочь. В один день со мной, это важно. Назвали ее Мелиндой Фиалкоцветной. Когда нам исполнилось по шесть лет, мне поручили засахаривать для нее лепестки фиалок, она их любила больше шоколада и даже больше лукума. А еще были лепестки роз, тюльпанов, орхидей и моркови.
- О вкусах или хорошо, или ничего, - изрек Адьюр после упоминания моркови, любуясь куском ветчины на своей вилке. Он очень аккуратно обкусал его со всех сторон и теперь готов был поспорить, что все радиусы получившегося круга равны друг другу.
- А когда нам исполнилось по девятнадцать, императрица умерла. А умирая, завещала мне беречь Мелинду как зеницу ока. Говорит, не убережешь, я тебя с того света прокляну. И проклятие обязательно подействует, потому что мы рождены в один день.
- Да, добрая женщина, угу.
- Это был ее единственный злой поступок, зато какой, - вздохнула Эльза.
- Судя по развитию сюжета, принцессу ты не уберегла.
- Да. Потому что Охламон вскоре женился на какой-то старой, страшной, жадной мегере по имени Игнона.
- Рискну предположить, что целью женитьбы не любовные утехи были?
Эльза слегка покраснела.
- Нет. У них даже спальни общей не было. Просто эта грымза владела изрядным куском побережья и двумя стратегическими городами. А главное, она воспитала восемнадцать дочерей, которые еще долго являлись образцом для подражания во всех салонах империи.
- Стало быть, Охламон клюнул на ее воспитательский талант и женился в интересах дочери?
- Именно так он и думал. Пока Игнона не начала воспитывать Мелинду.
- Что, нашла коса на камень?
- Еще как нашла! Ты бы знал, какой характер был у Мелинды! Огонь! Она мальчишек на лопатки только так клала. Диких лошадей объезжала. В спелеологической секции занималась. Дайвинг, серфинг, кайтинг, сафари, охота на акул, "Кэмел-трофи", карате и стрельба из арбалета по движущимся мишеням. А Игнона ей: чай в блюдечко наливай, этот пальчик так держи, салфеточку на коленочки, вышивать садись крестиком.
Адьюр передернул плечами и наполнил бокалы.
- Но добило ее сольфеджио. Она читала рэп и брала на гитаре аккорды с барре, а Игнона притащила из букинистического сборник этюдов Черни, ты представляешь! В общем, был скандал. Обе заявили, что уходят из дома. Охламон запил. Не знал, куда деваться. Потом придумал: вспомнил про имперские амбиции и пошел войной на Нидирландию. Мы тогда не на баранах, на кораблях еще плавали.
- Войну проиграл, насколько я помню.
- Войну - да. Но проиграл он гораздо больше. Пока его не было, Игнона расправилась с Мелиндой.
- С этой супер-янгвумен?
- Не забывай, что ей было всего девятнадцать. А Игноне, потомственно талантливой интриганке, шестьдесят. Она призвала на помощь Огненного Демона.
- Что? - Адьюр чуть не поперхнулся. - Кого?
- Огненного Демона с Пустоземелья, - медленно повторила Эльза. Она поняла, что так удивило тушканчика. Огненный Демон - самый опасный в обозримой Вселенной. И он не работает на людей. Чтобы уговорить такое существо на подлость, нужно знать его настоящее имя. И быть готовым на любые жертвы.
- Что же он потребовал за свою работу?
- Всю кровь Игноны после ее смерти.
- И она отдала?
- Отдала. Она плохо изучала природу. Думала, что у всех существ горячая кровь и в кого бы она не перевоплотилась, ей будет весело жить. А через пять лет она умерла от простуды и перевоплотилась в холодную склизкую саламандру. А они, между прочим, даже не стареют.
- А Мелинда?
- С Мелиндой у нас был уговор. Мы узнали, в какую ночь ее поведут на заклание, и поменялись кроватями. Демон должен быть убить меня. Но Игнона узнала о нашей тайне. У нее везде были уши. Поэтому солдаты набросили мешок на Мелинду, которая лежала в моей кровати. Я бросилась за ними, крича, что это я принцесса, но меня столкнули сапогом с лестницы, и я до утра провалялась там в беспамятстве. И еще день провалялась, когда увидела отрезанную косу Мелинды. Ее старший офицер Игноне принес. Даже похорон не было. Ее там и закопали, возле пещеры Демона.
- Печально. Но ты так спокойно об этом рассказываешь.
- Адьюр, миленький! Шестьсот лет прошло! Первые двести я еще плакала. А потом перестала. Если и плачу, то только когда очередная хозяйка доводит. Этой селедку вынь да положь, до нее была стервозина, мать нынешнего императора, та в козьем молоке купалась, так все орала на меня, что коза не того цвета, или что безрогая, или что рогатая. Лет восемьдесят назад одна дура не могла чай пить, если ноги мне на спину не поставит. Еще одна по лестнице меня гоняла каждый час: ой, мне жарко, помаши на меня, ой, мне холодно, укрой меня. Как будто сама не могла одеяло натянуть! Бесятся с жиру, а я уже от них от всех так устала, так устала, что и слов нет.
Эльза выговорилась и замолчала. Адьюр выдержал вежливую минуту и вернул разговор в прежнее русло.
- Так, значит, мать Мелинды тебя бессмертием прокляла. Сочувствую. А где, говоришь, принцессу похоронили?
- В Пустоземелье. Там ничего нет, кроме вереска, худой травы и камней. Там живет Огненный Демон. Мой собрат по несчастью.
- Не понял?
- Видишь ли, он тоже проклят. Когда Охламон вернулся и узнал о судьбе Мелинды, он... он... просто не описать, что с ним было. Он призвал всех своих магических родственников, но и Игнона сделала то же самое. Два клана магов сцепились так, что земля дрожала. На севере случилось великое кензойское горообразование. А результатом было то, что разом одряхлевшие супруги потеряли разум и остаток жизни просидели, держась за руки, у камина, а на Огненного Демона обрушилось проклятье. Теперь ему нет покоя, пока не простит его император. Но Охламон этого все равно бы не сделал, а его наследник, сын от первой жены Котовасий, к тому времени уже лет пятнадцать как шлялся по миру и вообще был не в курсе. Ну, а потом, кому есть дело до Демона? А просить он не может. Так и ждет шестьсот лет, пока о нем вспомнят.
- Вспомнят ли? - спросил Адьюр как бы у самого себя, воскрешая перед мысленным взором свой полет в Пустоземелье и кучку пепла, в которую Демон обратил Труаму. - А давай-ка я соображу дыньку под остатки кампари? Или манго? Что ты хочешь?
- Я хочу антоновское яблоко.
* * *
Темный Колдун, наименовавший себя в текущей жизни Евгеном Бараниным, подданным Кензо, не мог знать историю всех стран на всех планетных системах Сотворенных миров, а потому плохо представлял себе последствия своей идеи натравить Единственномудрого на Нидирландию.
Власть бывает всякая. Можно махать мечом во главе большого воинства, повелевать дивизиями и легионами, но в этом случае нельзя исключать возможность поцарапаться на поле боя о чей-то еще меч и занести в рану инфекцию. Неприятно. Можно учить толпу разуму с алтаря огромного храма, потрясая какими-нибудь реликвиями: спичками на планете Плюк или мозгом динозавра на хвосте кометы Уй-я-я. Скучно. Можно устроиться наставником в гимназию для будущих переписчиков книг и вдалбливать в них профессиональные знания палками по пяткам. Проходили. Можно быть палачом, инквизитором, средневековым стоматологом - да мало ли замечательных личин? Но все уже было, было. И Чингиз-ханом он уже был, и маркизом де Садом, и Чикатило. Все это не то. Примитивно и пошло. Но вот быть вторым лицом государства, а править так, будто ты первое - вот такая жизнь виделась Темному Колдуну наиболее сладкой. Пусть воюет император. Но ведь это будет война Евгена!
А историю знать надо. И желательно не по единственному учебнику. Народ тоже много чего знает. Конечно, малообразованная Эльза не могла делать исторических обобщений, но Евген-то мог! А не сделал. Не сделал потому, что не прочитал вовремя ее мыслей, хотя целую минуту находился во дворце в соседней комнате. Он был занят извинениями перед императрицей за свое бесцеремонное вторжение, но это его не оправдывает, поскольку в результате его положение на Задрапульке сильно осложнилось.
Каприз музы Клио в данном случае заключался в том, что гибель Мелинды и, соответственно, опала Огненного Демона произошли именно во время военного похода императора на Нидирландию. Историческая ситуация, таким образом, повторялась...
Председатель Совнаркома, Наркомпроса, Мининдела!
Эта местность мне знакома, как окраина Китая!
Эта личность мне знакома! Знак допроса вместо тела.
Многоточие шинели. Вместо мозга - запятая.
Вместо горла - темный вечер. Вместо буркал - знак деленья.
Вот и вышел человечек, представитель населенья.
Вот и вышел гражданин,
достающий из штанин.
"А почем та радиола?"
"Кто такой Савонарола?"
"Вероятно, сокращенье".
"Где сортир, прошу прощенья?"
Входит Пушкин в летном шлеме, в тонких пальцах - папироса.
В чистом поле мчится скорый с одиноким пассажиром.
И нарезанные косо, как полтавская, колеса
с выковыренным под Гдовом пальцем стрелочника жиром
оживляют скатерть снега, полустанки и развилки
обдавая содержимым опрокинутой бутылки.
Прячась в логово свое
волки воют "E-мое".
"Жизнь - она как лотерея".
"Вышла замуж за еврея".
"Довели страну до ручки".
"Дай червонец до получки".
Входит Гоголь в бескозырке, рядом с ним - меццо-сопрано.
В продуктовом - кот наплакал; бродят крысы, бакалея.
Пряча твердый рог в каракуль, некто в брюках из барана
превращается в тирана на трибуне мавзолея.
Говорят лихие люди, что внутри, разочарован
под конец, как фиш на блюде, труп лежит нафарширован.
Хорошо, утратив речь,
Встать с винтовкой гроб стеречь.
"Не смотри в глаза мне, дева:
все равно пойдешь налево".
"У попа была собака".
"Оба умерли от рака".
Входит Лев Толстой в пижаме, всюду - Ясная Поляна.
(Бродят парубки с ножами, пахнет шипром с комсомолом.)
Он - предшественник Тарзана: самописка - как лиана,
взад-вперед летают ядра над французским частоколом.
Се - великий сын России, хоть и правящего класса!
Муж, чьи правнуки босые тоже редко видят мясо.
Чудо-юдо: нежный граф
Превратился в книжный шкаф!
"Приучил ее к минету".
"Что за шум, а драки нету?"
"Крыл последними словами".
"Кто последний? Я за вами".
Входит пара Александров под конвоем Николаши.
Говорят "Какая лажа" или "Сладкое повидло".
По Европе бродят нары в тщетных поисках параши,
натыкаясь повсеместно на застенчивое быдло.
Размышляя о причале, по волнам плывет "Аврора",
чтобы выпалить в начале непрерывного террора.
Ой ты, участь корабля:
скажешь "пли!" - ответят "бля!"
"Сочетался с нею браком".
"Все равно поставлю раком".
"Эх, Цусима-Хиросима!
Жить совсем невыносимо".
Входят Герцен с Огаревым, воробьи щебечут в рощах.
Что звучит в момент обхвата как наречие чужбины.
Лучший вид на этот город - если сесть в бомбардировщик.
Глянь - набрякшие, как вата из нескромныя ложбины,
размножаясь без резона, тучи льнут к архитектуре.
Кремль маячит, точно зона; говорят, в миниатюре.
Ветер свищет. Выпь кричит.
Дятел ворону стучит.
Входит Сталин с Джугашвили, между ними вышла ссора.
Быстро целятся друг в друга, нажимают на собачку,
и дымящаяся трубка... Так, по мысли режиссера,
и погиб Отец Народов, в день выкуривавший пачку.
И стоят хребты Кавказа как в почетном карауле.
Из коричневого глаза бьет ключом Напареули.
Друг-кунак вонзает клык
в недоеденный шашлык.
"Ты смотрел Дерсу Узала?"
"Я тебе не все сказала".
"Раз чучмек, то верит в Будду".
"Сукой будешь?" "Сукой буду".
Входит с криком Заграница, с запрещенным полушарьем
и с торчащим из кармана горизонтом, что опошлен.
Обзывает Ермолая Фредериком или Шарлем,
Придирается к закону, кипятится из-за пошлин,
восклицая: "Как живете!" И смущают глянцем плоти
Рафаэль с Буанаротти - ни черта на обороте.
Пролетарии всех стран
Маршируют в ресторан.
"В этих шкарах ты как янки".
"Я сломал ее по пьянке".
"Был всю жизнь простым рабочим".
"Между прочим, все мы дрочим".
Входят Мысли О Грядущем, в гимнастерках цвета хаки.
Вносят атомную бомбу с баллистическим снарядом.
Они пляшут и танцуют: "Мы вояки-забияки!
Русский с немцем лягут рядом; например, под Сталинградом".
И, как вдовые Матрены, глухо воют циклотроны.
В Министерстве Обороны громко каркают вороны.
Входишь в спальню - вот те на:
на подушке - ордена.
"Где яйцо, там - сковородка".
"Говорят, что скоро водка
снова будет по рублю".
"Мам, я папу не люблю".
Входит некто православный, говорит: "Теперь я - главный.
У меня в душе Жар-птица и тоска по государю.
Скоро Игорь воротится насладиться Ярославной.
Дайте мне перекреститься, а не то - в лицо ударю.
Хуже порчи и лишая - мыслей западных зараза.
Пой, гармошка, заглушая саксофон - исчадье джаза".
И лобзают образа
с плачем жертвы обреза...
"Мне - бифштекс по-режиссерски".
"Бурлаки в Североморске
тянут крейсер бечевой,
исхудав от лучевой".
Входят Мысли О Минувшем, все одеты как попало,
с предпочтеньем к чернобурым. На классической латыни
и вполголоса по-русски произносят: "Все пропало,
а) фокстрот под абажуром, черно-белые святыни;
б) икра, севрюга, жито; в) красавицыны бели.
Но - не хватит алфавита. И младенец в колыбели,
слыша "баюшки-баю",
отвечает: "мать твою!"".
"Влез рукой в шахну, знакомясь".
"Подмахну - и в Сочи". "Помесь
лейкоцита с антрацитом
называется Коцитом".
Входят строем пионеры, кто - с моделью из фанеры,
кто - с написанным вручную содержательным доносом.
С того света, как химеры, палачи-пенсионеры
одобрительно кивают им, задорным и курносым,
что врубают "Русский бальный" и вбегают в избу к тяте
выгнать тятю из двуспальной, где их сделали, кровати.
Что попишешь? Молодежь.
Не задушишь, не убьешь.
"Харкнул в суп, чтоб скрыть досаду".
"Я с ним рядом срать не сяду".
"А моя, как та мадонна,
не желает без гондона".
Входит Лебедь с Отраженьем в круглом зеркале, в котором
взвод берез идет вприсядку, первой скрипке корча рожи.
Пылкий мэтр с воображеньем, распаленным гренадером,
только робкого десятку, рвет когтями бархат ложи.
Дождь идет. Собака лает. Свесясь с печки, дрянь косая
с голым задом донимает инвалида, гвоздь кусая:
"Инвалид, а инвалид.
У меня внутри болит".
"Ляжем в гроб, хоть час не пробил!"
"Это - сука или кобель?"
"Склока следствия с причиной
прекращается с кончиной".
Входит Мусор с криком: "Хватит!" Прокурор скулу квадратит.
Дверь в пещеру гражданина не нуждается в "сезаме".
То ли правнук, то ли прадед в рудных недрах тачку катит,
обливаясь щедрым недрам в масть кристальными слезами.
И за смертною чертою, лунным блеском залитою,
челюсть с фиксой золотою блещет вечной мерзлотою.
Знать, надолго хватит жил
тех, кто головы сложил.
"Хата есть, да лень тащиться".
"Я не блядь, а крановщица".
"Жизнь возникла как привычка
раньше куры и яичка".
Мы заполнили всю сцену! Остается влезть на стену!
Взвиться соколом под купол! Сократиться в аскарида!
Либо всем, включая кукол, языком взбивая пену,
хором вдруг совокупиться, чтобы вывести гибрида.
Бо, пространство экономя, как отлиться в форму массе,
кроме кладбища и кроме черной очереди к кассе?
Эх, даешь простор степной
без реакции цепной!
"Дайте срок без приговора!"
"Кто кричит: "Держите вора!"?"
"Рисовала член в тетради".
"Отпустите, Христа ради".
Входит Вечер в Настоящем, дом у чорта на куличках.
Скатерть спорит с занавеской в смысле внешнего убранства.
Исключив сердцебиенье - этот лепет я в кавычках -
ощущенье, будто вычтен Лобачевским из пространства.
Ропот листьев цвета денег, комариный ровный зуммер.
Глаз не в силах увеличить шесть-на-девять тех, кто умер,
кто пророс густой травой.
Впрочем, это не впервой.
"От любви бывают дети.
Ты теперь один на свете.
Помнишь песню, что, бывало,
я в потемках напевала?
Это - кошка, это - мышка.
Это - лагерь, это - вышка.
Это - время тихой сапой
убивает маму с папой".
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
