–А-а-атвинти! — Гулко ухнул Адьюр в наспех сделанный из картона рупор и со смехом бросил его вниз. В полости забегало эхо, многократно ударяясь о стенки. Тушкан вместе с девицами стремился к нулю, если смотреть с земли.
А и Бэ, как два сапога разных размеров, вразнобой пытались выполнить команду и отвинтить гайку на трубе. Сказать можно было только одно: старались.
Видели вы когда-нибудь посадку корабля на необитаемую планету? Если да, то фееричный спуск трёх отважных покорителей кензоанских небес привёл бы вас в необычайное оживление. Адьюр, высунув от старания язык, гудел и скрипел, как старый разваливающийся корабль, его хвосты исполняли пляску Витта в ускоренной съёмке, отчего под вертикально и торжественно спускающимися воздухоплавателями вплоть до поверхности Пустоземелья образовалась вихревая колонна, которую и венчали наши обалдевшие путешественники. Колонна постепенно сжималась, неторопливо приближая каменистую твердь. Девушки вцепились друг в друга и в уши тушкана. Адьюр воссоздавал все видимые эффекты посадки, которые однажды подсмотрел в кинотеатре. Его страсть к спецэффектам превосходила его способности и была избыточна даже для остальных представителей расы разумных грызунов. За что, собственно, он был неоднократно бит и гоним. И это не мешало каждый раз заново чудачить.
Выплёвывая пыль, мелкие камушки и траву, Ламья моргала, чтобы восстановить зрение. Пыль постепенно притягивалась к земле и устраивалась между камней. Пустыня гордо и молчаливо встречала безумцев, решившихся оказаться в самом её сердце. На их счастье Кренделябра бодро катилась к облакам на горизонте и её лучи всего лишь жарко грели. Ничего, пустыня возьмёт своё завтра в полдень. А пока у них есть небольшая передышка. Магиня огляделась, эти камни казались знакомыми. То ли это дежавю, то ли прямо под ногами должна быть пещера. Она спустилась по склону и точно, память услужливо высветила карту, — там был вход, заваленный камнями.
Тушкан остался наверху вместе с Мелиндой, он бережно и торжественно отряхивал когда-то белую рубашку, бормотал что-то про царскую семью и свою приверженность и полнейшую готовность служить. – Забавно, — думала Ламья, — насколько его хватит?
– Крултыг, — мысленно позвала она.
В пещере как будто взорвали хороший такой заряд. Камни от входа отлетели и Ламье пришлось отскочить. Затем ей снова понадобилось перемещаться, когда изнутри полыхнуло жаром и наружу выкатился очень недовольный Демон. Трава вокруг обуглилась, камни нагрелись, как в бане.
– Ну, ка, прикрути горелку, горящая башка, — магиня отодвинулась подальше, — не видишь, я тут стою!
Огненный Демон напрягся, выполняя приказ, отчего стал похож на газовый шар: внутри синяя плазма, снаружи жёлтая. И выпученные от усердия глаза. Магиня не выдержала и улыбнулась, очень уж забавно он надулся.
– Я пришла дать тебе волю. Но ты обязан будешь помочь мне в одном деле с Чёрным Колдуном. Услуга за услугу.
– Не сейчас. Я призову, когда понадобишься и ты немедленно выполнишь просьбу. Договорились?
– Да.
– Хорошо, что демоны не умеют лгать, по крайней мере, такие, – подумала Ламья, – и всегда выполняют обещание. Магия.
– Я привела тебе венценосную особу императорских кровей, которая может снять с тебя проклятие. Будь с ней учтив и вежлив, а то обидится, не дай бог, умолять придётся. А мне влом. – Магиня снова улыбнулась, мыслительная деятельность потешно крутилась и варилась в этой огромной горелке, вихорьки и потоки закручивались и переплетались в мгновенно распадающиеся узоры. Это завораживало, на пламя можно смотреть бесконечно. – Стой здесь, горячая башка, я переговорю с ней.
Хихикая про себя, магиня бодро поднялась обратно на холм и приблизилась к Мелинде. Там Адьюр вовсю уже шёпотом рассказывал, зачем они здесь оказались. И откуда в нём вдруг эта готовность помогать? Не из сострадания же? Ладно, надо изобразить нечто важное.
Сурово хмурясь, Ламья обратилась к Принцессе Корундовых Плоскогорий, выспренним языком объяснила простую задачу прощения (царственные особы так замучены воспитанием, что абсолютно не понимают ясную речь). Глаза принцессы в этот момент горели не хуже демонических, и если бы могли, то давно испепелили бы обидчиков на парсеки вокруг. Хорошо, что это всего лишь эмоции. А эмоции, как гроза – налетели, погремели и пропали. Бой-девица немного потопала ножками, покричала, поругалась (надо же, и в далёкой Кензо мат ничем не отличался от нашего, не иначе, кто-то завёз экспортом. Краем глаза Ламья отметила, что Адьюр потупил глазки и заёрзал хвостами) и угомонилась. Теперь в фиалковых озёрах посверкивал разум. Плюсы воспитания венценосных особ в том, что на первом месте у них интересы государства, а личные на втором. Поэтому Мелинда поморщила лобик и торжественно огласила решение. Магиня не стала нарушать традиции и тоже весьма витиевато выразила своё восхищение мудростью молодой (угу, шестисотлетней) будущей королевы. То, что теперь будет две здравствующих королевы, не особо волновало, поделят царство, планета большая, как-нибудь потеснятся.
Со всеми почестями магиня подвела Огненного Демона поближе к принцессе. Та даже не поморщилась от жара (вот, что значит, воспитание!), хотя пекло, как днём в пустыне, и громко нараспев простила обидчика за причинённые ей и всей царской родне неудобства и огорчения. – Надо же, огорчения! – Про себя восхитилась Ламья. А вслух повторила свои совершенные согласие и восхищение. – Господи, как они не устают от такого количества воды? Я уже в изнеможении, – недовольно думала магиня, но на лице продолжала держать важное выражение.
Демон прослезился кроваво-красными огненными слезами, прожёгшими камни, отлетел подальше, взревел от счастья, сжёг ещё несколько кензометров пустыни, прогрохотал слова благодарности и огненным метеором растворился в чернеющем небе.
– Отпустило беднягу, свободу тварям! — Промолвил тушкан и задумчиво побрёл к ближайшим остаткам кустов, где сотворил себе травяные подушки и плюхнулся на них в позу созерцания пупка. Даже не спрашивайте, как грызуны созерцают пупок, это невозможно описать в двух предложениях. Это надо видеть. Зачем они это делают – загадка для британских учёных.
Далеко, в другой части Кензонии наклёвывался рассвет. Евген вздрагивал во сне, корчился, постанывал. Ему снились очень тревожные сны. Рядом в шатре переливчато храпел Император, которого ничего не заботило. Счастливы блаженные. Бараны во сне ритмично двигали ногами, настил шевелился, поскрипывал и подрагивал. Это был час перед рассветом, когда любое животное попадает в плен Морфея или Оле Лукойе, или Морфеуса с его таблетками.
Насмеявшись над позой тушкана, Ламья закрыла глаза, призвала помощников, хотя в такой дали от Земли их Сила чувствовалась намного слабее, и перешла на другой уровень реальности. Физически не двигаясь с места, можно было делать многое, что умеет абстрактный маг. Она активировала навигатор, поискала и легко обнаружила Чёрного Колдуна. Легко коснулась его сознания. Хорошо, что он спит и, может быть, не заметит её присутствия. Сбор разведданных, возможно, пройдёт без лишних потерь.
Ламья хмурилась, обозревая состояние сил противника. Было оно в хорошем боевом качестве, и в объёме, достаточном для распыления нескольких планет на атомы. Нехорошо. Столько Силы и коню под копыта. Уничтожать будет трудно и жалко. Может быть, есть другой способ? Может быть, можно изменить знак с минуса на плюс? Такие таланты и пропадут? Кто раскроет информацию, подскажет?
Магиня почувствовала прикосновение чужого сознания. Это не Колдун, он спит. У этого другое наполнение, если хотите, другие цвет и запах. Каждое сознание индивидуально и при постоянной практике научиться их различать и узнавать не составляет труда. Это было новое, ни разу ещё не встреченное. Тоненький усик тянулся до её виска и настойчиво стучался в мозг. Что он хочет сказать? И кто это?! Она проследила источник и увидела, что он «сидит» в пульте, который всё ещё сжимает в руке Мелинда. Как интересно! А ещё поняла, что оно не будет нападать и причинять зло. Ну, тоже хлеб. Ладно, раз мы дружелюбные, послушаем, что вы хотите таки донести.
Ламья постаралась настроиться на излучения этого сознания. Медленно, как сквозь густой туман, начали проступать образы (магиня их называла картинками): мальчик играет с собакой, злой взрослый подходит, бьёт его, отнимает пса… Другая картинка: тот же мальчик играет с котёнком, тот же злой взрослый убивает котёнка, а ревущего мальчишку несколько раз ударяет кнутом, что-то говорит и уходит… Развилка. Ребёнок стоит на развилке, влево дорога узкая освещённая, поднимающаяся в гору, вправо – широкая и тёмная, под уклон. Ребёнок стоит и не знает, куда идти… Огромная пещера, в ней стеллажи с книгами, дорожки с лестницами и красивыми витыми перилами. И понимание, что нужно идти туда, в эту пещеру. Зачем-то и для чего-то, связанного с тем мальчиком. Сплошные загадки, ни одного ответа – как обычно, кто бы сомневался. На всякий случай она запросила у Вселенной проверку: можно ли доверять этим образам. На удивление ответ был однозначным и чётким «да!». Что ж, значит, им нужно спуститься под землю. И где находится это место, на этой хоть планете?
Перед нашим окном дом стоит невпопад, а за ним, что важнее всего, каждый вечер горит и алеет закат - я ни разу не видел его. Мне отсюда доступна небес полоса между домом и краем окна - я могу наблюдать, напрягая глаза, как синеет и гаснет она. Отраженным и косвенным миром богат, восстанавливая естество, я хотел бы, однако, увидеть закат без фантазий, как видит его полусонный шофер на изгибе шоссе или путник над тусклой рекой. Но сегодня я узкой был рад полосе, и была она синей такой, что глубокой и влажной казалась она, что вложил бы неверный персты в эту синюю щель между краем окна и помянутым домом. Черты я его, признаюсь, различал не вполне. Вечерами квадраты горят, образуя неверный узор на стене, днем - один грязно-серый квадрат. И подумать, что в нем тоже люди живут, на окно мое мельком глядят, на работу уходят, с работы идут, суп из курицы чинно едят... Отчего-то сегодня привычный уклад, на который я сам не роптал, отраженный и втиснутый в каждый квадрат, мне представился беден и мал. И мне стала ясна Ходасевича боль, отраженная в каждом стекле, как на множество дублей разбитая роль, как покойник на белом столе. И не знаю, куда увести меня мог этих мыслей нерадостных ряд, но внезапно мне в спину ударил звонок и меня тряханул, как разряд.
Мой коллега по службе, разносчик беды, недовольство свое затая, сообщил мне, что я поощрен за труды и направлен в глухие края - в малый город уездный, в тот самый, в какой я и рвался, - составить эссе, элегически стоя над тусклой рекой иль бредя по изгибу шоссе. И добавил, что сам предпочел бы расстрел, но однако же едет со мной, и чтоб я через час на вокзал подоспел с документом и щеткой зубной. Я собрал чемодан через десять минут. До вокзала идти полчаса. Свет проверил и газ, обернулся к окну - там горела и жгла полоса. Синий цвет ее был как истома и стон, как веками вертящийся вал, словно синий прозрачный на синем густом... и не сразу я взгляд оторвал.
Я оставил себе про запас пять минут и отправился бодро назад, потому что решил чертов дом обогнуть и увидеть багровый закат. Но за ним дом за домом в неправильный ряд, словно мысли в ночные часы, заслоняли не только искомый закат, но и синий разбег полосы. И тогда я спокойно пошел на вокзал, но глазами искал высоты, и в прорехах меж крыш находили глаза ярко-синих небес лоскуты. Через сорок минут мы сидели в купе. Наш попутчик мурыжил кроссворд. Он спросил, может, знаем поэта на п и французский загадочный порт. Что-то Пушкин не лезет, он тихо сказал, он сказал озабоченно так, что я вспомнил Марсель, а коллега достал колбасу и сказал: Пастернак. И кругами потом колбасу нарезал на помятом газетном листе, пропустив, как за шторами дрогнул вокзал, побежали огни в темноте. И изнанка Москвы в бледном свете дурном то мелькала, то тихо плыла - между ночью и вечером, явью и сном, как изнанка Уфы иль Орла. Околдованный ритмом железных дорог, переброшенный в детство свое, я смотрел, как в чаю умирал сахарок, как попутчики стелят белье. А когда я лежал и лениво следил, как пейзаж то нырял, то взлетал, белый-белый огонь мне лицо осветил, встречный свистнул и загрохотал. Мертвых фабрик скелеты, село за селом, пруд, блеснувший как будто свинцом, напрягая глаза, я ловил за стеклом, вместе с собственным бледным лицом. А потом все исчезло, и только экран осциллографа тускло горел, а на нем кто-то дальний огнями играл и украдкой в глаза мне смотрел.
Так лежал я без сна то ли час, то ли ночь, а потом то ли спал, то ли нет, от заката экспресс увозил меня прочь, прямиком на грядущий рассвет. Обессиленный долгой неясной борьбой, прикрывал я ладонью глаза, и тогда сквозь стрекочущий свет голубой ярко-синяя шла полоса. Неподвижно я мчался в слепящих лучах, духота набухала в виске, просыпался я сызнова и изучал перфорацию на потолке.
А внизу наш попутчик тихонько скулил, и болталась его голова. Он вчера с грустной гордостью нам говорил, что почти уже выбил средства, а потом машинально жевал колбасу на неблизком обратном пути, чтоб в родимое СМУ, то ли главк, то ли СУ в срок доставить вот это почти. Удивительной командировки финал я сейчас наблюдал с высоты, и в чертах его с легким смятеньем узнал своего предприятья черты. Дело в том, что я все это знал наперед, до акцентов и до запятых: как коллега, ворча, объектив наведет - вековечить красу нищеты, как запнется асфальт и начнутся грунты, как пельмени в райпо завезут, а потом, к сентябрю, пожелтеют листы, а потом их снега занесут. А потом ноздреватым, гнилым, голубым станет снег, узловатой водой, влажным воздухом, ветром апрельским больным, растворенной в эфире бедой. И мне деньги платили за то, что сюжет находил я у всех на виду, а в орнаменте самых банальных примет различал и мечту и беду. Но мне вовсе не надо за тысячи лье в наутилусе этом трястись, наблюдать с верхней полки в казенном белье сквозь окошко вселенскую слизь, потому что - опять и опять повторю - эту бедность, и прелесть, и грусть, как листы к сентябрю, как метель к ноябрю, знаю я наперед, наизусть.
Там трамваи, как в детстве, как едешь с отцом, треугольный пакет молока, в небесах - облака с человечьим лицом, с человечьим лицом облака. Опрокинутым лесом древесных корней щеголяет обрыв над рекой - назови это родиной, только не смей легкий прах потревожить ногой. И какую пластинку над ним ни крути, как ни морщись, покуда ты жив, никогда, никогда не припомнишь мотив, никогда не припомнишь мотив.
Так я думал впотьмах, а коллега мой спал - не сипел, не свистел, не храпел, а вчера-то гордился, губу поджимал, говорил - предпочел бы расстрел. И я свесился, в морду ему заглянул - он лежал, просветленный во сне, словно он понял всё, всех простил и заснул. Вид его не понравился мне. Я спустился - коллега лежал не дышал. Я на полку напротив присел, и попутчик, свернувшись, во сне заворчал, а потом захрапел, засвистел... Я сидел и глядел, и усталость - не страх! - разворачивалась в глубине, и иконопись в вечно брюзжащих чертах прояснялась вдвойне и втройне. И не мог никому я хоть чем-то помочь, сообщить, умолчать, обмануть, и не я - машинист гнал экспресс через ночь, но и он бы не смог повернуть.
Аппарат зачехленный висел на крючке, три стакана тряслись на столе, мертвый свет голубой стрекотал в потолке, отражаясь, как нужно, в стекле. Растворялась час от часу тьма за окном, проявлялись глухие края, и бесцельно сквозь них мы летели втроем: тот живой, этот мертвый и я. За окном проступал серый призрачный ад, монотонный, как топот колес, и березы с осинами мчались назад, как макеты осин и берез. Ярко-розовой долькой у края земли был холодный ландшафт озарен, и дорога вилась в светло-серой пыли, а над ней - стая черных ворон.
А потом все расплылось, и слиплись глаза, и возникла, иссиня-черна, в белых искорках звездных - небес полоса между крышей и краем окна. Я тряхнул головой, чтоб вернуть воронье и встречающий утро экспресс, но реальным осталось мерцанье ее на поверхности век и небес.
Я проспал, опоздал, но не все ли равно? - только пусть он останется жив, пусть он ест колбасу или смотрит в окно, мягкой замшею трет объектив, едет дальше один, проклиная меня, обсуждает с соседом средства, только пусть он дотянет до места и дня, только... кругом пошла голова.
Я ведь помню: попутчик, печален и горд, утверждал, что согнул их в дугу, я могу ведь по клеточке вспомнить кроссворд... нет, наверно, почти что могу. А потом... может, так и выходят они из-под опытных рук мастеров: на обратном пути через ночи и дни из глухих параллельных миров...
Cын угрюмо берет за аккордом аккорд. Мелят время стенные часы. Мастер смотрит в пространство - и видит кроссворд сквозь стакан и ломоть колбасы. Снова почерк чужой по слогам разбирать, придавая значенья словам (ироничная дочь ироничную мать приглашает к раскрытым дверям). А назавтра редактор наденет очки, все проверит по несколько раз, усмехнется и скажет: "Ну вы и ловки! Как же это выходит у вас?" Ну а мастер упрется глазами в паркет и редактору, словно врагу, на дежурный вопрос вновь ответит: "Секрет - а точнее сказать не могу".
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
