- Если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам, – всплыло в мозгу. Ламья всеми клеточками тела ощущала нарастающее напряжение магического поля, как будто гигантский аккумулятор заряжается, вот уже почти зарядился, электростатика поднимает волоски на коже и волосы на голове, в воздухе пахнет грозой и готовым разрядиться бедой напряжением.
Ой-ёй-ёй, будет что-то очень неприятное. Что делать в случае, когда перед тобой противник более сильный, причём она, сила, неведома и загадочна, противник жесток и самовлюблён, а Ламья находится на чужой планете и не настолько тесно с ней связана, чтобы получать эффективную помощь. Кто их знает, местных духов, на что именно они согласятся и когда решат помочь. Вполне может статься, что уже поздно. Что же делать и кто виноват, господин Николай Гаврилыч?!
Чёрный колдун суровел лицом, супил брови, ноги поставил устойчиво широко, плечи чуть сгорбил, пальцы скрючил. Ни дать, ни взять отрицательный герой комиксов. Магиня не выдержала серьёзности момента и хихикнула. В наэлекризованном пространстве перед ней слабо проступил образ рисунка Богини Двух Дорог. Что у ней там было в руках? Образ послушно показал весы, на одной чаше которых лежал желтый цветок, а на другой – кусок тьмы. Так, так, и что сие значит? Причём ответ нужно получить раньше вопроса, потому что Евген уже поднял руки и из шевелящихся губ появился дымок неприятного ядовито-зелёного цвета.
– Господи, магические артефакты 80-го левела, не дайте мне засохнуть! Как победить колдуна?!! – Воззвала магиня в чёрную глубину немедленно разверзшегося хаоса.
Хаос преобразовался в толстые губы, они медленно раскрылись, задвигались, из них потекли струйкой образы: ребёнок, собака, злой взрослый, кнут, избиение… Ну, она видела это уже, и что? Делать-то что, дурацкие огромные губы?! Те недовольно скривились в гримасе, затем округлились, образовав огромную букву «о». Из буквы выползла длинная змея языка, который указал на образ весов, затем двинулся в сторону Ламьи и постучал ей по лбу.
Пока магический мозг лихорадочно пытался выстроить образы в стройную логическую схему, колдун наполнил ядовитым дымом пространство между собой и потеющей Ламьей. Стало трудно дышать, в глазах появилась резь, из ног вынули кости и они стали мягкими и слабыми. – Песец! Бежать! – Возопил мозг и вбросил тройную дозу адреналина в кровь. Сердце заколотилось о рёбра, в ногах появились костяные подпорки, мышцы самопроизвольно напряглись. – Стоять!!! – Сама себе приказала Ламья, – думать!!!
Почти не соображая, задыхаясь от яда, в полной темноте магиня полетела во вдруг образовавшийся туннель, в конце которого был свет. Всё ближе сияние, всё глуше звуки, всё меньше ощущается тело.
Пробкой выскочив из трубы, она легко зависла в пустом, очень светлом, наполненном какой-то непрозрачной и одновременно прозрачной субстанцией пространстве. – Вот те на, – бродячая мысль ткнулась в затылок, – неужто я умерла?
Ламья ощущала себя одновременно в почти несуществующем теле и снаружи него. Наблюдатель наблюдал, как Тело сосредоточенно думает (об этом говорили складки на лбу и серьёзное полуотрешённое выражение на лице). Затем магиня выпрямилась, подняла вверх руки, спортивно подпрыгнула, как прыгун на трамплине, и ласточкой сиганула вниз сквозь субстанцию. Бесстрастная Ламья-наблюдатель смотрела, как Ламья-тело пролетает сквозь полыхающие северным сиянием слои субстанции. Если бы Наблюдатель был человеком, то восхитился бы необычайной красотой природного явления, но в данном состоянии это было невозможно, единственное, что случилось (всё-таки эта была часть целостной натуры), Наблюдатель скрупулёзно отложил воспоминания в ящички памяти, чтобы потом вдоволь навосхищаться.
А тело всё летело и летело сквозь сияние временных слоёв. Да-да, это было время. К тому же, отметил калькулятор мозга наблюдателя, в реальном мире время идёт намного медленнее, чем здесь. Секунда тут – это неделя там. Тело наконец-то добралось до земной поверхности, которая неожиданно напрыгнула, когда рассеялся туман. Чётко, словно действия отработаны многолетними тренировками, тело пошло в направлении «на восток». Через пять минут показался берег озера, на нём мальчик с собакой. – Вовремя, – отметил компьютер наблюдателя. Издалека к мальчику шёл нахмуренный взрослый. Магиня подошла к мальчику, встала рядом, и когда злой человек замахнулся кнутом, ударила в него сгустком Силы. Затем подошла к нему, взяла руками за голову, уставилась в глаза и загипнотизировала плохого дядю, внушив тому мысль, что мальчика трогать запрещено. Повернулась к ребёнку, улыбнулась ему самой лучезарной улыбкой и сказала: – Добро сильнее зла. – Выдала жёлтый цветок, откуда-то материализовавшийся в руке. Затем выпрямилась, подпрыгнула и взлетела вверх.
Опять вокруг образовался туман, снова радужное сияние и полёт сквозь всполохи, приземление на поверхность. В этот раз в саду. Тот же ребёнок играет с котёнком. Подходит тот же взрослый. Почти по тому же сценарию – наказание плохого дяди, та же фраза, цветок. И снова полёт сквозь время…
Наблюдатель чётко отмечал, сколько раз сделаны изменения в прошлом, сколько ещё осталось. Тело механически выполняло задание. Разум временно отсутствовал, вернее, находился где-то далеко на периферии и не мешал своим непониманием и нерациональными удивлениями. Потом, все эмоции и чувства потом…
Магиня потеряла счёт времени, пространствам, действиям и жизням. Бесстрастный наблюдатель сухо сообщил: – Всё, задание завершено, пора обратно.
Тело полетело вверх. Пространство сзади в этот раз как будто сворачивалось само в себя и из себя же разворачивалось. Это абсолютно нереальное видение слишком сложно передать словами. Исчезали и возрождались биллионы секунд и мгновений. Возрождались уже в новом качестве. Миллиарды выборов передвигали векторы событий слегка в других направлениях. Со скрипом и шипением (так мозг образно воспринимал совершенно незнакомые ощущения) пространство-время перекраивалось и менялось. Пазлы меняли форму, разбивались и собирались уже с другими частями. Вселенная, как будто обезумев, дышала, всхипывала, стонала и кашляла. И насквозь её прошивала игла маленького изящного тела человечка…
Ламья пришла в себя у края пропасти. Разум с запозданием включился в процесс. Образы из глаз подавались в мозг, тот их расшифровывал, запахи из ноздрей также подавались в свои шифровальные отделы. Другие шифровальщики занимались телесными сигналами. Разум сводил воедино всю информацию, чтобы выдать заключения о состоянии внешней среды, внутреннего состояния и отчёта о предполагаемых действиях.
– Полундра! Свистать всех наверх!
Во внешней среде было крайне неспокойно и даже очень опасно. Пары ядовитого газа готовились забраться внутрь ламьиного тела и убить его. Но (тревожный зуммер дал знать о нарушении связности времени) почему-то «сейчас» – было за пару минут до того момента, как она ушла в прошлое. Разум решил, что обдумает загадку потом, а сейчас есть более насущные задачи выживания и борьбы.
– Добро сильнее зла, – громко произнесла Ламья. – Добро сильнее зла!!! – Проорала она для убедительности.
Крик отразился от стен с книгами, прогулялся туда-сюда, залетел в полки, вылетел и добрался до ушей злого человека. Забрался внутрь ушных проходов, дошёл до перепонок, донёс биты информации до его мозга. О, чудо! Руки чёрного колдуна опустились, лицо обмякло, изо рта прекратились ядовитые выделения. Вообще, всё пространство вокруг него вдруг заколыхалось, пошло рябью, волнами, которые взаимопересекались, диффундировали и интерферировали. Евгена заволокло туманом, сквозь который было видно, как его плющит и колбасит. Колдун выделывал очень странные телодвижения. –Я бы назвала их пляской сумасшедшего путешественника на горящих углях, – подумала магиня, уверенная, что всё происходящее совершенно безопасно и к лучшему. Из головы Евгена появилось отвратительное чёрное облако, которое всё увеличивалось и увеличивалось в размерах, заполнив собой всё пространство над пропастью. Тьма колыхалась и пугала своей непобедимой злобой.
– Крултыг, ты знаешь, что делать, – мысленно позвала Ламья и отодвинулась подальше от облака и пропасти. Демон ухнул, выкатился вперёд, раскрутился. Обжигающее пламя загудело, огромная топка пещеры ощутимо вздрогнула, тьма тоже. Огненный демон с раздирающим перепонки криком разросся, превратившись в сферу, часть сферы разомкнулась, дыра увеличивалась, увеличивалась (как во вращающейся сфере может образоваться стабильная дыра, было совершенно непонятно), полусфера пододвинулась вплотную к облаку тьмы, надвинулась на него, и внезапно поглотила её, зарастив дыру и превратившись в сферу. Теперь внутри проступали тёмные сгустки, а снаружи огонь разогревался до немыслимых температур. В пещере стало жарко. Ламья убежала в проход и забралась в углубление, отгородившись от жара плёнкой холода, какое-то время она продержится. Температура вокруг хрустального гроба быстро поднималась. Замёрзшие служаки и Адьюр начали оттаивать. Евген упёрся спиной в стену и безучастно взирал на всё происходящее. Жар как будто не беспокоил его. Счастливчик! Книги на полках нагревались, а в упавших – раскрытые страницы сворачивались от жара.
Ламья подумала, что свариться от жара – недостойное завершение её только-только начавшейся карьеры. Надо бы что-то придумывать, но так жарко и лень. Как раз в этот момент оглушительно хлопнуло, вздрогнула твердь, вдалеке осыпалась ненадёжно державшаяся каменная порода, жар резко уменьшился, и стало очень тихо. Очень. До звона в ушах. Она посидела ровно 15 секунд, убрала защитную плёнку и осторожно высунулась из укрытия. В пещере было темно, тихо, жарко, но не настолько, как за 15 секунд до этого. Магиня вошла туда, автоматически отметив изменения: через провал, достигая его дна, теперь шла ровная, широкая, стеклянно оплавленная чёрная дорога. Слева в «потолке» светилась проходившим сквозь неё светом цилиндрическая дыра, абсолютно ровная с оплавленными же краями. Около гроба, моргая, совершенно ошалевшие, но живые и тёплые шевелились люди и тушкан. Сам гроб теперь был испещрён изумительной красоты рисунками, издалека плохо различимыми. Около полок валялись обугленные книги. Напротив, вжавшись в стену, стоял Евген, одежда которого приобрела почти белый цвет. Волосы тоже теперь были почти белыми и прямыми (от жара что ли выцвели?). Он был то ли в трансе, то ли в изнеможении. И от него не исходило никакой опасности.
– Вот это да, вот это приключение так приключение! – Завопил чертёнок в мозгу Ламьи. Она счастливо улыбнулась и шумно выдохнула: – Получилось! Я молодец. – Захотелось прыгать и орать. Зачем давить спонтанные желания? И исполнила весьма экзотический страстный танец. Радоваться, так по полной. Адьюр обзавидовался, но с удовольствием наблюдал за выплеском эмоций. Тем более что после заморозки на большее он был пока просто не способен.
Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях;
я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;
поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне -
как не сказано ниже по крайней мере -
я взбиваю подушку мычащим "ты"
за морями, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты,
как безумное зеркало повторяя.
1975 - 1976
* * *
Север крошит металл, но щадит стекло.
Учит гортань проговаривать "впусти".
Холод меня воспитал и вложил перо
в пальцы, чтоб их согреть в горсти.
Замерзая, я вижу, как за моря
солнце садится и никого кругом.
То ли по льду каблук скользит, то ли сама земля
закругляется под каблуком.
И в гортани моей, где положен смех
или речь, или горячий чай,
все отчетливей раздается снег
и чернеет, что твой Седов, "прощай".
1975 - 1976
* * *
Узнаю этот ветер, налетающий на траву,
под него ложащуюся, точно под татарву.
Узнаю этот лист, в придорожную грязь
падающий, как обагренный князь.
Растекаясь широкой стрелой по косой скуле
деревянного дома в чужой земле,
что гуся по полету, осень в стекле внизу
узнает по лицу слезу.
И, глаза закатывая к потолку,
я не слово о номер забыл говорю полку,
но кайсацкое имя язык во рту
шевелит в ночи, как ярлык в Орду.
1975
* * *
Это - ряд наблюдений. В углу - тепло.
Взгляд оставляет на вещи след.
Вода представляет собой стекло.
Человек страшней, чем его скелет.
Зимний вечер с вином в нигде.
Веранда под натиском ивняка.
Тело покоится на локте,
как морена вне ледника.
Через тыщу лет из-за штор моллюск
извлекут с проступившем сквозь бахрому
оттиском "доброй ночи" уст,
не имевших сказать кому.
1975 - 1976
* * *
Потому что каблук оставляет следы - зима.
В деревянных вещах замерзая в поле,
по прохожим себя узнают дома.
Что сказать ввечеру о грядущем, коли
воспоминанья в ночной тиши
о тепле твоих - пропуск - когда уснула,
тело отбрасывает от души
на стену, точно тень от стула
на стену ввечеру свеча,
и под скатертью стянутым к лесу небом
над силосной башней, натертый крылом грача
не отбелишь воздух колючим снегом.
1975 - 1976
* * *
Деревянный лаокоон, сбросив на время гору с
плеч, подставляет их под огромную тучу. С мыса
налетают порывы резкого ветра. Голос
старается удержать слова, взвизгнув, в пределах смысла.
Низвергается дождь: перекрученные канаты
хлещут спины холмов, точно лопатки в бане.
Средизимнее море шевелится за огрызками колоннады,
как соленый язык за выбитыми зубами.
Одичавшее сердце все еще бьется за два.
Каждый охотник знает, где сидят фазаны, - в лужице под лежачим.
За сегодняшним днем стоит неподвижно завтра,
как сказуемое за подлежащим.
1975 - 1976
* * *
Я родился и вырос в балтийских болотах, подле
серых цинковых волн, всегда набегавших по две,
и отсюда - все рифмы, отсюда тот блеклый голос,
вьющийся между ними, как мокрый волос,
если вьется вообще. Облокотясь на локоть,
раковина ушная в них различит не рокот,
но хлопки полотна, ставень, ладоней, чайник,
кипящий на керосинке, максимум - крики чаек.
В этих плоских краях то и хранит от фальши
сердце, что скрыться негде и видно дальше.
Это только для звука пространство всегда помеха:
глаз не посетует на недостаток эха.
1975
* * *
Что касается звезд, то они всегда.
То есть, если одна, то за ней другая.
Только так оттуда и можно смотреть сюда:
вечером, после восьми, мигая.
Небо выглядит лучше без них. Хотя
освоение космоса лучше, если
с ними. Но именно не сходя
с места, на голой веранде, в кресле.
Как сказал, половину лица в тени
пряча, пилот одного снаряда,
жизни, видимо, нету нигде, и ни
на одной из них не задержишь взгляда.
1975
* * *
В городке, из которого смерть расползалась по школьной карте,
мостовая блестит, как чешуя на карпе,
на столетнем каштане оплывают тугие свечи,
и чугунный лес скучает по пылкой речи.
Сквозь оконную марлю, выцветшую от стирки,
проступают ранки гвоздики и стрелки кирхи;
вдалеке дребезжит трамвай, как во время оно,
но никто не сходит больше у стадиона.
Настоящий конец войны - это на тонкой спинке
венского стула платье одной блондинки,
да крылатый полет серебристой жужжащей пули,
уносящей жизни на Юг в июле.
1975, Мюнхен
* * *
Около океана, при свете свечи; вокруг
поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной.
Ввечеру у тела, точно у Шивы, рук,
дотянуться желающих до бесценной.
Упадая в траву, сова настигает мышь,
беспричинно поскрипывают стропила.
В деревянном городе крепче спишь,
потому что снится уже только то, что было.
Пахнет свежей рыбой, к стене прилип
профиль стула, тонкая марля вяло
шевелится в окне; и луна поправляет лучом прилив,
как сползающее одеяло.
1975
* * *
Ты забыла деревню, затерянную в болотах
залесенной губернии, где чучел на огородах
отродясь не держат - не те там злаки,
и доро'гой тоже все гати да буераки.
Баба Настя, поди, померла, и Пестерев жив едва ли,
а как жив, то пьяный сидит в подвале,
либо ладит из спинки нашей кровати что-то,
говорят, калитку, не то ворота.
А зимой там колют дрова и сидят на репе,
и звезда моргает от дыма в морозном небе.
И не в ситцах в окне невеста, а праздник пыли
да пустое место, где мы любили.
1975
* * *
Тихотворение мое, мое немое,
однако, тяглое - на страх поводьям,
куда пожалуемся на ярмо и
кому поведаем, как жизнь проводим?
Как поздно заполночь ища глазунию
луны за шторою зажженной спичкою,
вручную стряхиваешь пыль безумия
с осколков желтого оскала в писчую.
Как эту борзопись, что гуще патоки,
там не размазывай, но с кем в колене и
в локте хотя бы преломить, опять-таки,
ломоть отрезанный, тихотворение?
1975 - 1976
* * *
Темно-синее утро в заиндевевшей раме
напоминает улицу с горящими фонарями,
ледяную дорожку, перекрестки, сугробы,
толчею в раздевалке в восточном конце Европы.
Там звучит "ганнибал" из худого мешка на стуле,
сильно пахнут подмышками брусья на физкультуре;
что до черной доски, от которой мороз по коже,
так и осталась черной. И сзади тоже.
Дребезжащий звонок серебристый иней
преобразил в кристалл. Насчет параллельных линий
все оказалось правдой и в кость оделось;
неохота вставать. Никогда не хотелось.
1975 - 1976
* * *
С точки зрения воздуха, край земли
всюду. Что, скашивая облака,
совпадает - чем бы не замели
следы - с ощущением каблука.
Да и глаз, который глядит окрест,
скашивает, что твой серп, поля;
сумма мелких слагаемых при перемене мест
неузнаваемее нуля.
И улыбка скользнет, точно тень грача
по щербатой изгороди, пышный куст
шиповника сдерживая, но крича
жимолостью, не разжимая уст.
1975 - 1976
* * *
Заморозки на почве и облысенье леса,
небо серого цвета кровельного железа.
Выходя во двор нечетного октября,
ежась, число округляешь до "ох ты бля".
Ты не птица, чтоб улететь отсюда,
потому что как в поисках милой всю-то
ты проехал вселенную, дальше вроде
нет страницы податься в живой природе.
Зазимуем же тут, с черной обложкой рядом,
проницаемой стужей снаружи, отсюда - взглядом,
за бугром в чистом поле на штабель слов
пером кириллицы наколов.
1975 - 1976
* * *
Всегда остается возможность выйти из дому на
улицу, чья коричневая длина
успокоит твой взгляд подъездами, худобою
голых деревьев, бликами луж, ходьбою.
На пустой голове бриз шевелит ботву,
и улица вдалеке сужается в букву "У",
как лицо к подбородку, и лающая собака
вылетает из подоворотни, как скомканная бумага.
Улица. Некоторые дома
лучше других: больше вещей в витринах;
и хотя бы уж тем, что если сойдешь с ума,
то, во всяком случае, не внутри них.
1975 - 1976
* * *
Итак, пригревает. В памяти, как на меже,
прежде доброго злака маячит плевел.
Можно сказать, что на Юге в полях уже
высевают сорго - если бы знать, где Север.
Земля под лапкой грача действительно горяча;
пахнет тесом, свежей смолой. И крепко
зажмурившись от слепящего солнечного луча,
видишь внезапно мучнистую щеку клерка,
беготню в коридоре, эмалированный таз,
человека в жеваной шляпе, сводящего хмуро брови,
и другого, со вспышкой, чтоб озарить не нас,
но обмякшее тело и лужу крови.
1975 - 1976
* * *
Если что-нибудь петь, то перемену ветра,
западного на восточный, когда замерзшая ветка
перемещается влево, поскрипывая от неохоты,
и твой кашель летит над равниной к лесам Дакоты.
В полдень можно вскинуть ружьё и выстрелить в то, что в поле
кажется зайцем, предоставляя пуле
увеличить разрыв между сбившемся напрочь с темпа
пишущим эти строки пером и тем, что
оставляет следы. Иногда голова с рукою
сливаются, не становясь строкою,
но под собственный голос, перекатывающийся картаво,
подставляя ухо, как часть кентавра.
1975 - 1976
* * *
...и при слове "грядущее" из русского языка
выбегают черные мыши и всей оравой
отгрызают от лакомого куска
памяти, что твой сыр дырявой.
После стольких лет уже безразлично, что
или кто стоит у окна за шторой,
и в мозгу раздается не неземное "до",
но ее шуршание. Жизнь, которой,
как дареной вещи, не смотрят в пасть,
обнажает зубы при каждой встрече.
От всего человека вам остается часть
речи. Часть речи вообще. Часть речи.
1975
* * *
Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это —
города, человеков, но для начала зелень.
Стану спать не раздевшись или читать с любого
места чужую книгу, покамест остатки года,
как собака, сбежавшая от слепого,
переходят в положенном месте асфальт.
Свобода —
это когда забываешь отчество у тирана,
а слюна во рту слаще халвы Шираза,
и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
ничего не каплет из голубого глаза.
1975-1976
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
