Когда в глубоком дошкольном детстве меня спрашивали, что приготовить, я неизменно отвечала: макароны с колбасой. Только не ломай их, - напоминала я бабушкиной спине, когда та, пожав плечами, отправлялась на нашу коммунальную кухню. Впрочем, меня редко спрашивали, видимо, стараясь изменить мой плебейский вкус. Но ни жареная с луком картошка, ни винегрет, ни овощное рагу не шли ни в какое сравнение с длинными макаронами. Именно макароны, а не какая-то вермишель, и дырочка внутри каждой макаронины, и чтоб в неё затекло масло, и накручивать её на вилку...
Лет примерно через семнадцать мы с мужем в сентябре урвали неделю на Чёрном море. За стенкой в маленькой комнатке на две койки жили два мальчика, тоже из Питера. Они только что закончили школу, никуда не поступили и морально готовились к армии. Родители, дабы вдохнуть в них оптимизм и силы, оплатили им полный пансион. Хозяйка заваливала их фруктами из собственного сада, а на завтрак, обед и ужин варила макароны. "Опять эти трубы ворочать", - ворчали парни, усаживаясь к столу.
"Трубы" становились особенно вкусными только с колбасой. Ни тушёное мясо, ни сосиски, ни сырная стружка, ни котлеты не могли заменить колбасу. И чтобы непременно "Докторская", и никакая другая. Её покупали по двести граммов, потому что на второй день она зеленела даже в холодильнике. Это теперь "Докторская", да и любая, лежит в холодильнике по две недели, и ничего.
В школе я изменила колбасе. Предметом моей новой страсти стали котлеты из школьного буфета. Я могла бы тогда за раз съесть десяток этих плохо прожаренных полуфабрикатов, но денег хватало на одну. Плюс винегрет. Или салатик из капусты. Нет, ума уже хватало, чтобы понять, что бабушкины - настоящие, а эти - чистый суррогат, но что-то в них такое было. Буквально было. Иногда мне казалось, что я понимала.
- Бабушка, может, перчику добавить?
Бабушка добавляла перец.
- Бабушка, может, чесночку?
Бабушка послушно добавляла чеснок.
Нет, всё было не то. Их приходилось жевать, а школьные котлеты таяли во рту.
Став студенткой, я изменила котлетам.
Мы учились в две смены, год через год. Первая смена начиналась в 8:00. Это значило - встать в шесть, погулять с собакой, быстренько собраться и выбежать. Вторая начиналась в 13:50. Это значило - встать в шесть, погулять с собакой, доспать пару часов, не торопясь собраться и выбежать. Жизнь, конечно, вносила коррективы: первая смена заканчивалась не в 13:15, а на одну-две лекции позже, зато вторая начиналась не в 13:50, а в 11:40. Обычный перерыв - пятнадцать минут, а двадцатипятиминутный между сменами жаль было тратить на столовую или буфет. Тем более, в перерыве нужно было успеть отстоять очередь в гардероб, получить пальтишко, перебежать к другому корпусу, отстоять очередь в гардероб и сдать пальтишко. И, конечно, поговорить.
Однажды зимой мы поменялись пальтишками. У меня тогда было бордовое, у Таньки синее, у Оленьки клетчатое, у Аньки серое. Шапками тоже поменялись. Возникли в аудитории, и тут я увидела, как рушатся стереотипы у однокурсников. В обрамлении привычных пальто и шапки хохотало непривычное лицо. То есть, лицо привычное, но в непривычной цветовой гамме. В общем, что-то не совпадало и выпадало. "Девчонки, вы чего?" - отмерев, сказал кто-то. Кажется, смешно тогда было только нам.
После лекций просыпался зверский аппетит. Но вёл себя тихо, пока мы не доходили до метро. Там, в подземном переходе, стоял лоток с пирожками. "Жареные с мясом" шло первой строкой на ценнике. Мы, не сговариваясь, становились в очередь, и этот жареный, горячий, был вкуснее всего на свете.
Впрочем, колбаса тоже не осталась за бортом студенческой жизни. Так получилось, что я с первого курса прикипела к походам. Зимой - на лыжах, летом - на байдарках или в горы. Тушенку и сгущенку с собой не брали - слишком тяжёлые, а у нас каждый грамм был на счету. Сухое молоко тогда было не купить, но его прекрасно заменяла смесь для детского питания. Мясо пытались сушить самостоятельно, но что-то упустили в технологии. Короче, не получилось. Зато знали, что в Москве есть специальный магазин сублимированных продуктов. Все наши знакомые, командированные в Москву, были озадачены этим магазином. Иногда привозили.
Ещё в раскладку входила сырокопчёная колбаса. В принципе, её можно было купить, если бы позволяла стипендия. Выручил случай.
Как-то бабушка с пенсии купила варёно-копчёную колбасу на праздник, сунула её в морозилку, чтоб не испортилась, и забыла. Праздник прошёл, а колбаса осталась. Когда её спустя долгое время достали, оказалось, что она усохла и стала твёрдая - именно то, что нужно. Народ оценил изобретательность и назначил меня бессменным завхозом.
В походах гастрономические вкусы странным образом менялись. Так выяснилось, что шоколад и орехи - не лакомство, а средство передвижения. Зимой я обязательно включала в раскладку сало, предварительно нашпиговав его чесноком. Если в обычной жизни этот продукт совершенно не пользовался спросом, то в походах он уходил влёт, даже без хлеба. Вернее, без сухарей. Зато настоящим лакомством в походах считались блинчики и килька пряного посола. Поэтому я всегда запихивала в рюкзак пакет "неучтёнки" с блинной мукой и баночкой этих самых килек, чтобы потом, на днёвке, осчастливить народ настоящим угощением.
А бабушкины котлеты всё-таки сыграли свою роль в студенческой жизни. И это была роль злодея, после чего я завязала с ними на несколько лет.
На первом курсе мы решили устроить нашим мальчикам праздник на 23 февраля. Сценарий и подарки были готовы, когда возник вопрос: чем будем угощать? Домашние заготовки, салатики - понятно. А на горячее? Не помню, кто предложил котлеты, но я зачем-то вызвалась их делать. Возможно, потому, что идея понравилась, а готовить их никто не умел. В отличие от меня, которая много раз видела, как это делает бабушка, что и в какой последовательности добавляет в фарш, как перемешивает, лепит, смочив руки холодной водой, звонко шлёпает каждую котлету ("для пышности"), обваливает в панировочных сухарях, потом жарит на сильном огне, переворачивает и дожаривает на слабом под крышкой. Разве я не справлюсь? Да легко!
Приехали в квартиру заранее. Девочки пошли в комнату ставить столы, украшать, сервировать и репетировать, а я осталась наедине с огромным количеством фарша и прочими ингредиентами. Нацепила фартук, засучила рукава, и дело пошло. Когда котлеты были слеплены, я позвала хозяйку и попросила пару сковородок и панировочные сухари. Сковородки получила, а сухарей в доме не оказалось. Ни панировочных, никаких.
- Ну хоть что-нибудь есть?
Хозяйка полезла в закрома и начала перечислять:
- Греча, манка, рис, крахмал, мука...
- Давай манку, - решила я.
Перевернув котлеты на сковородке, я поняла, что манная корка тверда, как камень. Но вместо того, чтоб спасти остальное, взяв хотя бы муку, я продолжала обваливать в манке. До сих пор не могу объяснить свои действия иначе, чем внезапно напавшим ступором. Снимая со сковородки камешки, я ощущала ужас от содеянного, но с маниакальной настойчивостью продолжала процесс.
Ребята приехали, все расселись за столом, я внесла тазик с котлетами. Выглядели они аппетитно. Вилки ударились об котлеты и отскочили.
- А как их брать?
- Очень просто - не зря я считала Алика гением. Он протянул руку, взял котлету и брякнул её на тарелку.
- А как их есть?
- Еще проще. Как черепаху - разламываешь панцирь и съедаешь брюшко, - и Алик наглядно продемонстрировал свои слова. - Вкусно! - Я его уже почти любила.
Праздничная атмосфера подействовала благотворно, к концу вечера я могла даже улыбаться. Но брюшко черепахи снилось в кошмарах ещё довольно долго.
А любовь к докторской колбасе, думаю, передаётся на генном уровне. Иначе не знаю, чем объяснить тот факт, что мои дети, вскормленные на натуральных молоке, мясе и овощах, придя из садика домой, требовали на ужин макароны с... колбасой.
Неправо о стекле те думают, Шувалов,
Которые стекло чтут ниже минералов.
Ломоносов
Солдат пришел к себе домой -
Считает барыши:
"Ну, будем сыты мы с тобой -
И мы, и малыши.
Семь тысяч. Целый капитал
Мне здорово везло:
Сегодня в соль я подмешал
Толченое стекло".
Жена вскричала: "Боже мой!
Убийца ты и зверь!
Ведь это хуже, чем разбой,
Они помрут теперь".
Солдат в ответ: "Мы все помрем,
Я зла им не хочу -
Сходи-ка в церковь вечерком,
Поставь за них свечу".
Поел и в чайную пошел,
Что прежде звали "Рай",
О коммунизме речь повел
И пил советский чай.
Прошло три дня, и стал солдат
Невесел и молчит.
Уж капиталу он не рад,
Барыш не веселит.
А в полночь сделалось черно
Солдатское жилье,
Стучало крыльями в окно,
Слетаясь, воронье.
По крыше скачут и кричат,
Проснулась детвора,
Жена вздыхала, лишь солдат
Спал крепко до утра.
В то утро встал он позже всех,
Был сумрачен и зол.
Жена, замаливая грех,
Стучала лбом о пол.
"Ты б на денек,- сказал он ей,-
Поехала в село.
Мне надоело - сто чертей!-
Проклятое стекло".
Жена уехала, а он
К окну с цигаркой сел.
Вдруг слышит похоронный звон,
Затрясся, побелел.
Семь кляч влачат по мостовой
Дощатых семь гробов.
В окно несется бабий вой
И говор мужиков.
- Кого хоронишь, Константин?
- Да Глашу вот, сестру -
В четверг вернулась с имянин
И померла к утру.
У Николая помер тесть,
Клим помер и Фома,
А что такое за болесть -
Не приложу ума.
Настала ночь. Взошла луна,
Солдат ложится спать,
Как гроб тверда и холодна
Двуспальная кровать.
И вдруг ... иль это только сон?-
Идет вороний поп,
За ним огромных семь ворон
Несут стеклянный гроб.
Вошли и встали по стенам,
Сгустилась сразу мгла,
"Брысь, нечисть! В жизни не продам
Толченого стекла".
Но поздно, замер стон у губ,
Семь раз прокаркал поп.
И семь ворон подняли труп
И положили в гроб.
И отнесли его в овраг,
И бросили туда,
В гнилую топь, в зловонный мрак,
До Страшного суда.
1919
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
