К Герде
Герда, девочка, зачем тебе этот Кай?
Послушай-ка, дитя, моего совета:
Прежде чем отправляться его искать,
Крепко подумай, милая, перед этим.
Во-первых, он забыл о тебе давно;
Во-вторых, целый мир – с коньками – немало значит!
Сиди ты дома, смотри на розы в окно,
Тихонько плачь, уж если нельзя иначе.
Да даже если в расчёт и не брать стекло –
Осколки в сердце, в глазах – правом и левом, –
Пойми: во дворце ледяном светло,
Но свет затмевает Снежная королева.
Не помнит он уже объятья твои;
Пусть она холодна и жестокосерда -
Герда, ему не нужно иной любви!
Не рушь его счастье, зачем тебе это, Герда?
Домой вернётесь, ладно; но ты сама
Заметишь – вряд ли поздно, скорее рано:
Придёт зима – и Кай твой сойдёт с ума.
Герда, не заживает такая рана.
Герда, слеза твоя не растопит лёд.
Пусть даже Каю ты станешь опять знакома -
Такая боль никогда уже не пройдёт.
Не надо, девочка. Останься-ка лучше дома.
А если всё же решишь – на себя пеняй.
Не надо тогда рыдать и кусать ладони,
Когда зимой в окно вдруг посмотрит Кай –
И вспомнит…
Я завещаю правнукам записки,
Где высказана будет без опаски
Вся правда об Иерониме Босхе.
Художник этот в давние года
Не бедствовал, был весел, благодушен,
Хотя и знал, что может быть повешен
На площади, перед любой из башен,
В знак приближенья Страшного суда.
Однажды Босх привел меня в харчевню.
Едва мерцала толстая свеча в ней.
Горластые гуляли палачи в ней,
Бесстыжим похваляясь ремеслом.
Босх подмигнул мне: "Мы явились, дескать,
Не чаркой стукнуть, не служанку тискать,
А на доске грунтованной на плоскость
Всех расселить в засол или на слом".
Он сел в углу, прищурился и начал:
Носы приплюснул, уши увеличил,
Перекалечил каждого и скрючил,
Их низость обозначил навсегда.
А пир в харчевне был меж тем в разгаре.
Мерзавцы, хохоча и балагуря,
Не знали, что сулит им срам и горе
Сей живописи Страшного суда.
Не догадалась дьяволова паства,
Что честное, веселое искусство
Карает воровство, казнит убийство.
Так это дело было начато.
Мы вышли из харчевни рано утром.
Над городом, озлобленным и хитрым,
Шли только тучи, согнанные ветром,
И загибались медленно в ничто.
Проснулись торгаши, монахи, судьи.
На улице калякали соседи.
А чертенята спереди и сзади
Вели себя меж них как Господа.
Так, нагло раскорячась и не прячась,
На смену людям вылезала нечисть
И возвещала горькую им участь,
Сулила близость Страшного суда.
Художник знал, что Страшный суд напишет,
Пред общим разрушеньем не опешит,
Он чувствовал, что время перепашет
Все кладбища и пепелища все.
Он вглядывался в шабаш беспримерный
На черных рынках пошлости всемирной.
Над Рейном, и над Темзой, и над Марной
Он видел смерть во всей ее красе.
Я замечал в сочельник и на пасху,
Как у картин Иеронима Босха
Толпились люди, подходили близко
И в страхе разбегались кто куда,
Сбегались вновь, искали с ближним сходство,
Кричали: "Прочь! Бесстыдство! Святотатство!"
Во избежанье Страшного суда.
4 января 1957
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
