Под обломками школы остались мечты и страданья,
И стояли бессильно усталые тихие люди.
И последний звонок все звучал и звучал на прощание.
Стало ясно, что больше уроков сегодня не будет.
Под обрывками стонов метались их души и тени,
Рухнул мир, а казалось, все было там только в начале,
Эти новости снова муссирует в панике «Время»,
Раздувая скандал, умножая тоску и отчаянье.
Что теперь происходит, ведь это как будто не важно.
И виновных отыщут, и шоу еще сотворят,
Только старая школа , как детский кораблик бумажный,
Снова тонет во мраке, и души над миром парят.
Сколько надо трагедий, и сколько судов еще будет,
Чтобы стало мечтою реальность, которая в нас,
Как угасший огонь, и вопят обреченные люди,
О виновности нашей, огонь гуманизма погас?
О деньгах и зарплатах они говорят, как в экстазе,
И цветы и шумиха, октябрь ее дарит опять.
Только рушится школа, и в жесте печальном и фразе
Обывателя нынче не сможет она устоять.
Эта грубость и злость снова в пропасть устало толкает,
Эти новости - жуть, их никак не осилить умом,
Только старая школа во мраке еще полыхает,
И мне снится ночами оставленный в ярости дом.
Что творится, откуда в нас спесь и лихая бравада,
Этот горестный праздник стремятся опять отравить.
Все суды и потехи, но только не надо, не надо,
Добивать их в азарте, вас некому больше учить.
И уходят в бессилье они в эту пену тумана,
Странный праздник отметив развалиной снова во мгле.
Этот мир обезумел, и вижу как горько и странно.
На развалинах школы скитаться по мертвой земле.
Под обломками школы остались мечты и страданья,
И стояли бессильно усталые тихие люди.
И последний звонок все звучал и звучал на прощание.
Стало ясно, что больше уроков сегодня не будет.
Зверинец коммунальный вымер.
Но в семь утра на кухню в бигуди
Выходит тетя Женя и Владимир
Иванович с русалкой на груди.
Почесывая рыжие подмышки,
Вития замороченной жене
Отцеживает свысока излишки
Премудрости газетной. В стороне
Спросонья чистит мелкую картошку
Океанолог Эрик Ажажа -
Он только из Борнео.
Понемножку
Многоголосый гомон этажа
Восходит к поднебесью, чтобы через
Лет двадцать разродиться наконец,
Заполонить мне музыкою череп
И сердце озадачить.
Мой отец,
Железом завалив полкоридора,
Мне чинит двухколесный в том углу,
Где тримушки рассеянного Тёра
Шуршали всю ангину. На полу -
Ключи, колеса, гайки. Это было,
Поэтому мне мило даже мыло
С налипшим волосом...
У нас всего
В избытке: фальши, сплетен, древесины,
Разлуки, канцтоваров. Много хуже
Со счастьем, вроде проще апельсина,
Ан нет его. Есть мненье, что его
Нет вообще, ах, вот оно в чем дело.
Давай живи, смотри не умирай.
Распахнут настежь том прекрасной прозы,
Вовеки не написанной тобой.
Толпою придорожные березы
Бегут и опрокинутой толпой
Стремглав уходят в зеркало вагона.
С утра в ушах стоит галдеж ворон.
С локомотивом мокрая ворона
Тягается, и головной вагон
Теряется в неведомых пределах.
Дожить до оглавления, до белых
Мух осени. В начале букваря
Отец бежит вдоль изгороди сада
Вслед за велосипедом, чтобы чадо
Не сверзилось на гравий пустыря.
Сдается мне, я старюсь. Попугаев
И без меня хватает. Стыдно мне
Мусолить малолетство, пусть Катаев,
Засахаренный в старческой слюне,
Сюсюкает. Дались мне эти черти
С ободранных обоев или слизни
На дачном частоколе, но гудит
Там, за спиной, такая пропасть смерти,
Которая посередине жизни
Уже в глаза внимательно глядит.
1981
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
