Учить на ходу. Повторять имена и народы.
Упорно шептать и кружить, и искать перевод...
Вам город оставлен. Вам выпало здесь переводы
давать этим аркам.
Века непрерывны - и годы
Проходят, меняя людей.
Что ни век, то - народ.
Но также, как город
непереводим на язык и поступки,
воспитанный город с корректною тайной сквозных
дворов, что темны словно храмы,
в которых ни шутки,
ни смех - не звучат;
этот мир отказных,
акцизных, процентных, чахоточных, умных, -
в болотах
голландским механиком пущенный в ход на века, -
таинственный город,
в котором российская эта река,
забывшись, по-фински вдруг скажет вам что-то...
...но также, как город
оставленный без перевода,
непереводим этот, с древним акцентом язык
поступков и странностей, жестов, ужимок, наречий,
и суффиксов мысли, и в сумках таскаемых книг -
с неясным предчувствием
дальности наших отечеств
в осевшей, как вечность, укромнейшей памяти,
встык
подогнанной,сложенной из повседневных пророчеств
как лестница вниз...
А, впрочем, как всё вещество,
мы с вами бессмертны и многое помним!..
А впрочем,
даётся тотчас же весёлый и бурный подстрочник -
и мы забываем тотчас же его.
И - правильно!
Что нам делить на абзацы века,
а город менять на проспекты, углы и картинки,
и древние тексты,
ликуя, твердить без запинки?
Там - просто.
Там - взгляд с беспокойной морщинкой
в углу хитроумно закрученных треков зрачка.
Там - книга, светильник и знаков письма образец.
Там - долг и расход,
и налог в монастырь,
и овец
продажа погодно,
и перечень зимам и войнам,
и что-то о Боге,
но так по-крестьянски спокойно,
так просто -
как, встретившись,: "Здравствуй, отец!.." -
сказал бы и дальше пошёл...
Так не будем на карту
значки наносить и следить, как блуждали по ней
те несколько атомов, сквозь Вавилон и Урарту
дошедших сюда
и коснувшихся этих камней.
За окошком свету мало,
белый снег валит-валит.
Возле Курского вокзала
домик маленький стоит.
За окошком свету нету.
Из-за шторок не идет.
Там печатают поэта —
шесть копеек разворот.
Сторож спит, культурно пьяный,
бригадир не настучит;
на машине иностранной
аккуратно счетчик сбит.
Без напряга, без подлянки
дело верное идет
на Ордынке, на Полянке,
возле Яузских ворот...
Эту книжку в ползарплаты
и нестрашную на вид
в коридорах Госиздата
вам никто не подарит.
Эта книжка ночью поздней,
как сказал один пиит,
под подушкой дышит грозно,
как крамольный динамит.
И за то, что много света
в этой книжке между строк,
два молоденьких поэта
получают первый срок.
Первый срок всегда короткий,
а добавочный — длинней,
там, где рыбой кормят четко,
но без вилок и ножей.
И пока их, как на мине,
далеко заволокло,
пританцовывать вело,
что-то сдвинулось над ними,
в небесах произошло.
За окошком света нету.
Прорубив его в стене,
запрещенного поэта
напечатали в стране.
Против лома нет приема,
и крамольный динамит
без особенного грома
прямо в камере стоит.
Два подельника ужасных,
два бандита — Бог ты мой! —
недолеченных, мосластых
по Шоссе Энтузиастов
возвращаются домой.
И кому все это надо,
и зачем весь этот бред,
не ответит ни Лубянка,
ни Ордынка, ни Полянка,
ни подземный Ленсовет,
как сказал другой поэт.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
