Визг, грохот пилорамы во дворе,
И доски отпадают от бревна,
Душистые опилки носит ветер.
Оттуда, взгляд подняв, они смогли б
Пересчитать пять блещущих вершин,-
Вермонта горы под заходом солнца.
А видят: визг, рычанье, треск и грохот,
Как меркнет свет, как выдержать нагрузку.
Что ни случится: день почти закончен.
Неплохо бы закончить канитель,
И подарить мальчишке полчаса,
Но он ведь не один такой работник.
Пришла в своём переднике сестра,
Сказала: "Ужин". И при слове том,
Пила, как будто знала, что-почём,
Желая ужин, зацепила вдруг,
Конечно, руку. Были мы, казалось
На зрелище публичном. Но рука!
Был первый крик, и горя страшный смех,
Как он качнулся в сторону, подняв
Руки обрубок, как бы сохраняя
Жизнь от разлива. Парень понял всё,
Большой был мальчик, взрослый, чтоб понять -
Конец работе… И, душой ребёнок: -
"Не позволяйте руку отрезать,
Когда приедет врач, скажи сестра!"
Приехал доктор, но руки уж нет...
Врач парня уложил во тьму эфира...
Лежит, дыханье губы шевелит,
Потом, с испугом, потеряли пульс .
Нельзя поверить. Слушают на сердце.
Немного - меньше – ничего! - конец.
Что строить больше там. С тех пор у них
И мёртвый не один, в своих делах.
Я завещаю правнукам записки,
Где высказана будет без опаски
Вся правда об Иерониме Босхе.
Художник этот в давние года
Не бедствовал, был весел, благодушен,
Хотя и знал, что может быть повешен
На площади, перед любой из башен,
В знак приближенья Страшного суда.
Однажды Босх привел меня в харчевню.
Едва мерцала толстая свеча в ней.
Горластые гуляли палачи в ней,
Бесстыжим похваляясь ремеслом.
Босх подмигнул мне: "Мы явились, дескать,
Не чаркой стукнуть, не служанку тискать,
А на доске грунтованной на плоскость
Всех расселить в засол или на слом".
Он сел в углу, прищурился и начал:
Носы приплюснул, уши увеличил,
Перекалечил каждого и скрючил,
Их низость обозначил навсегда.
А пир в харчевне был меж тем в разгаре.
Мерзавцы, хохоча и балагуря,
Не знали, что сулит им срам и горе
Сей живописи Страшного суда.
Не догадалась дьяволова паства,
Что честное, веселое искусство
Карает воровство, казнит убийство.
Так это дело было начато.
Мы вышли из харчевни рано утром.
Над городом, озлобленным и хитрым,
Шли только тучи, согнанные ветром,
И загибались медленно в ничто.
Проснулись торгаши, монахи, судьи.
На улице калякали соседи.
А чертенята спереди и сзади
Вели себя меж них как Господа.
Так, нагло раскорячась и не прячась,
На смену людям вылезала нечисть
И возвещала горькую им участь,
Сулила близость Страшного суда.
Художник знал, что Страшный суд напишет,
Пред общим разрушеньем не опешит,
Он чувствовал, что время перепашет
Все кладбища и пепелища все.
Он вглядывался в шабаш беспримерный
На черных рынках пошлости всемирной.
Над Рейном, и над Темзой, и над Марной
Он видел смерть во всей ее красе.
Я замечал в сочельник и на пасху,
Как у картин Иеронима Босха
Толпились люди, подходили близко
И в страхе разбегались кто куда,
Сбегались вновь, искали с ближним сходство,
Кричали: "Прочь! Бесстыдство! Святотатство!"
Во избежанье Страшного суда.
4 января 1957
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
