Кислород заканчивается. Это значит, что больше не будет реплик,
когда сухое горло лечит ещё более сухое теплом шалфея.
Нас выгребут мусорщики – ооо, они освоили «греблю»
в эпоху холодной войны, в эру водолея,
в период, когда опылённая смертью мебель
уже не помнит, кто смотрел на неё и с какой шеи…
Кислород заканчивается. Пейзаж меняется. Скользят ходули,
разъезжаясь, как муж с женой – наверняка и подальше.
Увы, Снусмумрик,
бегство здесь неуместно.
Бегущий – лучшая мишень для пули
или для фельетона и подобных ему рубрик.
Да ты сам погляди: тут звёзды смотали в улей,
сто звёзд – единым горит…
На их фоне луна выглядит неуместней, чем среди гривен – монгольский тугрик…
В небе не видно комет, но оно говорит: «умри!»
чётче и явственней, чем ты бы мог подумать.
Кислород заканчивается. Рыбы подставляют живот под крест. Задерживают, скоты! –
пока ты похоронишь их всех – немых, вспоминательных, символичных, -
комета выползет. Выведет хвостом на небе: «кре-тин»,
прислонится к невидимым вратам, погладит рукой наличник –
парадный вход готов.
Облаков сатин
обволакивает твою руку, как вежливый пограничник.
Кислород заканчивается.
Жарко.
Комета строит глазки, говорит: komm, komm.
Ты клюёшь на неё – алого червяка в расчленённом небе.
Жизнь собирается слюною под языком.
С языка ничего не срывается. Ощущая предстоящую небыль,
предпочитаешь не думать, что ты искал…
Годы бегут гуськом,
поправляя простреленные кепи.
Кислород заканчивается. Небо вращается над тобой,
оставаясь недвижным. Комета сворачивается клубком, подпирая двери.
Четвёртый заигрывает с охрипшей эпоху назад трубой
для того, чтобы ты не просыпался, чтобы дальше верил,
что кислород заканчивается не поступательной сединой,
а тем, что небо вращается, как пропеллер,
а тем, что тебя прекращает узнавать твоя же мебель,
что вот, просыпаешься – а в квартире жутко, и под окном причитают шарпеи,
как на покойника,
и в предчувствии потопа академическая гребля
не всегда спасает – скорее, заёбывает так, что моментально стареешь,
веришь в чушь.
Мерещатся кометы.
И горло, освобождённое от полубредовых реплик,
хочет сбежать. Только ещё не умеет…
Кислород заканчивается.
Рука немеет.
Лежишь, как лох –
в предчувствии «несчастья».
Лицо зеленей, чем доллар.
Комета разворачивается. Вычёсывает из хвоста блох.
Она хочет летать.
Ей похуй, что там у вас – в Муми-доле.
Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет.
А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет.
А потом в стене внезапно загорается окно.
Возникает звук рояля. Начинается кино.
И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной.
Ах, механик, ради бога, что ты делаешь со мной!
Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса
заставляет меня плакать и смеяться два часа,
быть участником событий, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Кем написан был сценарий? Что за странный фантазер
этот равно гениальный и безумный режиссер?
Как свободно он монтирует различные куски
ликованья и отчаянья, веселья и тоски!
Он актеру не прощает плохо сыгранную роль —
будь то комик или трагик, будь то шут или король.
О, как трудно, как прекрасно действующим быть лицом
в этой драме, где всего-то меж началом и концом
два часа, а то и меньше, лишь мгновение одно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Я не сразу замечаю, как проигрываешь ты
от нехватки ярких красок, от невольной немоты.
Ты кричишь еще беззвучно. Ты берешь меня сперва
выразительностью жестов, заменяющих слова.
И спешат твои актеры, все бегут они, бегут —
по щекам их белым-белым слезы черные текут.
Я слезам их черным верю, плачу с ними заодно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Ты накапливаешь опыт и в теченье этих лет,
хоть и медленно, а все же обретаешь звук и цвет.
Звук твой резок в эти годы, слишком грубы голоса.
Слишком красные восходы. Слишком синие глаза.
Слишком черное от крови на руке твоей пятно…
Жизнь моя, начальный возраст, детство нашего кино!
А потом придут оттенки, а потом полутона,
то уменье, та свобода, что лишь зрелости дана.
А потом и эта зрелость тоже станет в некий час
детством, первыми шагами тех, что будут после нас
жить, участвовать в событьях, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, мое цветное, панорамное кино!
Я люблю твой свет и сумрак — старый зритель, я готов
занимать любое место в тесноте твоих рядов.
Но в великой этой драме я со всеми наравне
тоже, в сущности, играю роль, доставшуюся мне.
Даже если где-то с краю перед камерой стою,
даже тем, что не играю, я играю роль свою.
И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны,
как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны,
как сплетается с другими эта тоненькая нить,
где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить,
потому что в этой драме, будь ты шут или король,
дважды роли не играют, только раз играют роль.
И над собственною ролью плачу я и хохочу.
То, что вижу, с тем, что видел, я в одно сложить хочу.
То, что видел, с тем, что знаю, помоги связать в одно,
жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
