почернеют застиранных туч носовые платки,
и земли нагноенья залечит грядущий каток, а
пока что танцуют на листьях ещё голубки
и рисуют помётом разметку от киева к богу
эту карту растащат ветра, муниципалитет –
это проще, чем рисовый след за судьбою-беглянкой
обнаружить – поверив, что к богу дорог больше нет,
разреветься на плоской груди у земли-негритянки
завтра будет футбол на снегу, и сосульки-мячи,
враз сорвавшись, ударят в девятку, морозя затылок
зимний гол раскроит пустой череп, и не залечить
эту травму – спасибо ещё, что на «выжить» хватило…
кто-то смотрит наш фильм, кто-то пишет его – кнопка rec
заменяет рождественских звёздочек алые всхлипы
и, пытаясь исчезнуть из кадра, бежит человек,
и седая земля к его душке в ботиночках липнет
так сезонен сюжет, и, хотя не видать ни снега,
хоть большая медведица лапой качает штативы,
небо знает, как тело растопчет весна в сапогах,
небо знает, что будут в финале весны рецидивы
но, напрасно надеясь на климата новый костюм,
на язык, что не только до киева, но и до бога,
человек вычитает себя из бессмысленных сумм
серой осени, улиц нарывов, фантомной дороги
и, не веря ещё, что не автор и не режиссёр,
нажимает на rec – и снимает, как голуби в танце
доклюют его сердце, оставив помётный узор,
замыкающий «завтра» на паре квадратов пространства
эта съёмка глобальна, как вечная пытка, как бог,
прикорнувший на спинке у птицы над мёртвой аллеей
в центре киева небо роняет застывший творог,
как поп-корн изо рта, как бегущую ленточку строк,
где написано в каждой, что здесь уже не потеплеет
Провинция справляет Рождество.
Дворец Наместника увит омелой,
и факелы дымятся у крыльца.
В проулках - толчея и озорство.
Веселый, праздный, грязный, очумелый
народ толпится позади дворца.
Наместник болен. Лежа на одре,
покрытый шалью, взятой в Альказаре,
где он служил, он размышляет о
жене и о своем секретаре,
внизу гостей приветствующих в зале.
Едва ли он ревнует. Для него
сейчас важней замкнуться в скорлупе
болезней, снов, отсрочки перевода
на службу в Метрополию. Зане
он знает, что для праздника толпе
совсем не обязательна свобода;
по этой же причине и жене
он позволяет изменять. О чем
он думал бы, когда б его не грызли
тоска, припадки? Если бы любил?
Невольно зябко поводя плечом,
он гонит прочь пугающие мысли.
...Веселье в зале умеряет пыл,
но все же длится. Сильно опьянев,
вожди племен стеклянными глазами
взирают в даль, лишенную врага.
Их зубы, выражавшие их гнев,
как колесо, что сжато тормозами,
застряли на улыбке, и слуга
подкладывает пищу им. Во сне
кричит купец. Звучат обрывки песен.
Жена Наместника с секретарем
выскальзывают в сад. И на стене
орел имперский, выклевавший печень
Наместника, глядит нетопырем...
И я, писатель, повидавший свет,
пересекавший на осле экватор,
смотрю в окно на спящие холмы
и думаю о сходстве наших бед:
его не хочет видеть Император,
меня - мой сын и Цинтия. И мы,
мы здесь и сгинем. Горькую судьбу
гордыня не возвысит до улики,
что отошли от образа Творца.
Все будут одинаковы в гробу.
Так будем хоть при жизни разнолики!
Зачем куда-то рваться из дворца -
отчизне мы не судьи. Меч суда
погрязнет в нашем собственном позоре:
наследники и власть в чужих руках.
Как хорошо, что не плывут суда!
Как хорошо, что замерзает море!
Как хорошо, что птицы в облаках
субтильны для столь тягостных телес!
Такого не поставишь в укоризну.
Но может быть находится как раз
к их голосам в пропорции наш вес.
Пускай летят поэтому в отчизну.
Пускай орут поэтому за нас.
Отечество... чужие господа
у Цинтии в гостях над колыбелью
склоняются, как новые волхвы.
Младенец дремлет. Теплится звезда,
как уголь под остывшею купелью.
И гости, не коснувшись головы,
нимб заменяют ореолом лжи,
а непорочное зачатье - сплетней,
фигурой умолчанья об отце...
Дворец пустеет. Гаснут этажи.
Один. Другой. И, наконец, последний.
И только два окна во всем дворце
горят: мое, где, к факелу спиной,
смотрю, как диск луны по редколесью
скользит и вижу - Цинтию, снега;
Наместника, который за стеной
всю ночь безмолвно борется с болезнью
и жжет огонь, чтоб различить врага.
Враг отступает. Жидкий свет зари,
чуть занимаясь на Востоке мира,
вползает в окна, норовя взглянуть
на то, что совершается внутри,
и, натыкаясь на остатки пира,
колеблется. Но продолжает путь.
январь 1968, Паланга
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
