... а давай, пусть июнь острижёт тебе боль, как чёлку, и над нами случайно в пол-полночь качнёт лампадку? Твои руки текут, прилипая, как мёд в пахлаве, сгущёнка, и почти что жива и невидима плащ-палатка – в ней две мыши танцуют ламбаду.
А давай, мы порвём цепочку на пару звеньев, а давай, мы приклеим тебе накладные руки – будешь Шивой, сшиваться, вжиматься в мои колени в непонятной пародии чувственных буги-вуги? А давай не давать, не сдаваться – не нужно сдачи, нам попало всего-то по парочке дам валетом, а давай мы их просто немного помнём и спрячем в рукаве, под которым с рассветом начнётся лето?
Замороченный плащ разевает, как пасти, полы, на таком-то ветру – не уснуть от зевоты пыток?! А давай, мы повторно войдём в этот ящик полый, новорожденно-голыми, соком земли облиты, и на склизкое тело набросим фату улитки…
Ну не нужно твердить, что я дьявольски приставуча, что какая-то то ли трещотка, - почти треска, что мою болтовню только Гиннес, maybe, заучит, а другим – это prison - по-русски, видать, тоска!
Чёрный ткач развернул плуг Арахны, идёт за плугом – всё в порядке, в ажуре, замотано, сбоку – чек. И кассир выдаёт нас раздельно. Ревём белугой, только это мгновенно проходит, как у вещей.
У июня прохладны пальцы, но жарят бёдра, у июня накидка, шуршащая, как парча. Я твержу ему голосом, по-пионерски бодрым и таким же, наверно, визгливым, чтоб не кричать, что он в праве рассчитывать даже на стрип-ламбады, и на скрипы, на всхлипы – мы пойманы на крючок. Только это – какая-то странная клоунада, и она, как и всё, протекает и протечёт. И поэтому рано сдавать нас в комиссионку – мы ещё новорождены, мы ведь ещё в пелёнках, нас ещё не успели ни разу поймать на плёнку, и поэтому нам ещё влажно и горячо.
А теперь твои кудри острижены по-июньски, твои дамы запрятаны в травы и пахнут лугом. И нам снова привычно близко и слишком узко, и мы сами идём за плугом. Нам кукушкино солнце качнётся дневной лампадкой, синих гусениц стайки в траве подают простынки. Я теку в тебя солнечной тающей шоколадкой. Ты мне дышишь в спину.
А июнь, подсластившись, ведёт себя, как кондитер, - он так сладок, что перед глазами мелькают пчёлки золотые, я жмурюсь, машу им – пока, идите! – и целую твою отрезанную чёлку. Ты течёшь на меня сгущёнкой…
… и земля, словно сытая кошка, урчит утробно, поднимается ввысь и вжимается в солнце-корж.
Я прошу: а давай?
Ты смеёшься, снимаешь пробу
И – даёшь.
Три старухи с вязаньем в глубоких креслах
толкуют в холле о муках крестных;
пансион "Аккадемиа" вместе со
всей Вселенной плывет к Рождеству под рокот
телевизора; сунув гроссбух под локоть,
клерк поворачивает колесо.
II
И восходит в свой номер на борт по трапу
постоялец, несущий в кармане граппу,
совершенный никто, человек в плаще,
потерявший память, отчизну, сына;
по горбу его плачет в лесах осина,
если кто-то плачет о нем вообще.
III
Венецийских церквей, как сервизов чайных,
слышен звон в коробке из-под случайных
жизней. Бронзовый осьминог
люстры в трельяже, заросшем ряской,
лижет набрякший слезами, лаской,
грязными снами сырой станок.
IV
Адриатика ночью восточным ветром
канал наполняет, как ванну, с верхом,
лодки качает, как люльки; фиш,
а не вол в изголовьи встает ночами,
и звезда морская в окне лучами
штору шевелит, покуда спишь.
V
Так и будем жить, заливая мертвой
водой стеклянной графина мокрый
пламень граппы, кромсая леща, а не
птицу-гуся, чтобы нас насытил
предок хордовый Твой, Спаситель,
зимней ночью в сырой стране.
VI
Рождество без снега, шаров и ели,
у моря, стесненного картой в теле;
створку моллюска пустив ко дну,
пряча лицо, но спиной пленяя,
Время выходит из волн, меняя
стрелку на башне - ее одну.
VII
Тонущий город, где твердый разум
внезапно становится мокрым глазом,
где сфинксов северных южный брат,
знающий грамоте лев крылатый,
книгу захлопнув, не крикнет "ратуй!",
в плеске зеркал захлебнуться рад.
VIII
Гондолу бьет о гнилые сваи.
Звук отрицает себя, слова и
слух; а также державу ту,
где руки тянутся хвойным лесом
перед мелким, но хищным бесом
и слюну леденит во рту.
IX
Скрестим же с левой, вобравшей когти,
правую лапу, согнувши в локте;
жест получим, похожий на
молот в серпе, - и, как чорт Солохе,
храбро покажем его эпохе,
принявшей образ дурного сна.
X
Тело в плаще обживает сферы,
где у Софии, Надежды, Веры
и Любви нет грядущего, но всегда
есть настоящее, сколь бы горек
не был вкус поцелуев эбре и гоек,
и города, где стопа следа
XI
не оставляет - как челн на глади
водной, любое пространство сзади,
взятое в цифрах, сводя к нулю -
не оставляет следов глубоких
на площадях, как "прощай" широких,
в улицах узких, как звук "люблю".
XII
Шпили, колонны, резьба, лепнина
арок, мостов и дворцов; взгляни на-
верх: увидишь улыбку льва
на охваченной ветров, как платьем, башне,
несокрушимой, как злак вне пашни,
с поясом времени вместо рва.
XIII
Ночь на Сан-Марко. Прохожий с мятым
лицом, сравнимым во тьме со снятым
с безымянного пальца кольцом, грызя
ноготь, смотрит, объят покоем,
в то "никуда", задержаться в коем
мысли можно, зрачку - нельзя.
XIV
Там, за нигде, за его пределом
- черным, бесцветным, возможно, белым -
есть какая-то вещь, предмет.
Может быть, тело. В эпоху тренья
скорость света есть скорость зренья;
даже тогда, когда света нет.
1973
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
