с бодуна ли какого, с лихого скакуна, что диваном лежал, соскочил я в шкафовые ноги, и я ноги твои увидал. полон я удивительным телом, что всё время себя веселит. вижу: платье комком полетело белой ваты за дверь приоткрыт. вижу то, от чего поседею, если долго я буду смотреть: то, чем я никогда не владею, твоё тело, пытаясь гореть, превращается в шкаф, голубое. белым пламенем утра свечи. как поляна забытого боя, где представил: стреляй, да ключи зажимай пистолетом. патроны не кончаются. жизнь: никогда. но огонь ускользающий тронет мои губы, что даже езда мне помочь на коне не поможет. на диване прилягу, убит. под ногами деревьев положат весь тот сор, что в огне не горит. всё что я напечатал для дела, мастерил кое-как для тебя, то запахнет тот час же горелым, занимаясь. такая судьба. с бодуна ли какого, с порога снова платье стучится ко мне. в голубом утопая чертоге неба, комнаты, в этом вполне переходном пространстве, без вкуса. только старые всюду шкафы. только минус, растущий из плюса, как тарелка растёт из халвы. как там: скатерть, за ней: древесина. и лови ускользающих мух. и стреляй. умирают мужчины после выстрелов трёх или двух. вот и ты, в своём белом халате, троеперстием пальцев живых, и обрубками прочих, но хватит. о любимых когда я моих. я могу не додумать, могу я просто их некрасиво любить, жахнуть в дёсны. и только прошу я этих кукол во мне не убить. я люблю их. бодун-бодунович. белый-белый треклятый халат. жахнуть в дёсны, и дальше по-новой: представлять эту жизнь до гола. догори! моё белое платье. белый-белый такой мотылёк. с бодуна ли какого, но хватит, я бы это красивее мог. я бы это углями раскрасил. И тебя я назвал бы босой. из какого-то старого класса, на учебник поставив большой, я бы слушал: вот, учишь английский, вот тетради косая строка. и обрубками пальцев по списку, выдавая горячий зака.
Рабочий, медик ли, прораб ли -
Одним недугом сражены -
Идут простые, словно грабли,
России хмурые сыны.
В ларьке чудовищная баба
Дает "Молдавского" прорабу.
Смиряя свистопляску рук,
Он выпил, скорчился - и вдруг
Над табором советской власти
Легко взмывает и летит,
Печальным демоном глядит
И алчет африканской страсти.
Есть, правда, трезвенники, но
Они, как правило, говно.
Алкоголизм, хоть имя дико,
Но мне ласкает слух оно.
Мы все от мала до велика
Лакали разное вино.
Оно прелестную свободу
Сулит великому народу.
И я, задумчивый поэт,
Прилежно целых девять лет
От одиночества и злости
Искал спасения в вине,
До той поры, когда ко мне
Наведываться стали в гости
Вампиры в рыбьей чешуе
И чертенята на свинье.
Прощай, хранительница дружбы
И саботажница любви!
Благодарю тебя за службу
Да и за пакости твои.
Я ль за тобой не волочился,
Сходился, ссорился, лечился
И вылечился наконец.
Веди другого под венец
(Молодоженам честь и место),
Форси в стеклянном пиджаке.
Последний раз к твоей руке
Прильну, стыдливая невеста,
Всплакну и брошу на шарап.
Будь с ней поласковей, прораб.
1979
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
