с бодуна ли какого, с лихого скакуна, что диваном лежал, соскочил я в шкафовые ноги, и я ноги твои увидал. полон я удивительным телом, что всё время себя веселит. вижу: платье комком полетело белой ваты за дверь приоткрыт. вижу то, от чего поседею, если долго я буду смотреть: то, чем я никогда не владею, твоё тело, пытаясь гореть, превращается в шкаф, голубое. белым пламенем утра свечи. как поляна забытого боя, где представил: стреляй, да ключи зажимай пистолетом. патроны не кончаются. жизнь: никогда. но огонь ускользающий тронет мои губы, что даже езда мне помочь на коне не поможет. на диване прилягу, убит. под ногами деревьев положат весь тот сор, что в огне не горит. всё что я напечатал для дела, мастерил кое-как для тебя, то запахнет тот час же горелым, занимаясь. такая судьба. с бодуна ли какого, с порога снова платье стучится ко мне. в голубом утопая чертоге неба, комнаты, в этом вполне переходном пространстве, без вкуса. только старые всюду шкафы. только минус, растущий из плюса, как тарелка растёт из халвы. как там: скатерть, за ней: древесина. и лови ускользающих мух. и стреляй. умирают мужчины после выстрелов трёх или двух. вот и ты, в своём белом халате, троеперстием пальцев живых, и обрубками прочих, но хватит. о любимых когда я моих. я могу не додумать, могу я просто их некрасиво любить, жахнуть в дёсны. и только прошу я этих кукол во мне не убить. я люблю их. бодун-бодунович. белый-белый треклятый халат. жахнуть в дёсны, и дальше по-новой: представлять эту жизнь до гола. догори! моё белое платье. белый-белый такой мотылёк. с бодуна ли какого, но хватит, я бы это красивее мог. я бы это углями раскрасил. И тебя я назвал бы босой. из какого-то старого класса, на учебник поставив большой, я бы слушал: вот, учишь английский, вот тетради косая строка. и обрубками пальцев по списку, выдавая горячий зака.
Хотелось бы поесть борща
и что-то сделать сообща:
пойти на улицу с плакатом,
напиться, подписать протест,
уехать прочь из этих мест
и дверью хлопнуть. Да куда там.
Не то что держат взаперти,
а просто некуда идти:
в кино ремонт, а в бане были.
На перекресток – обонять
бензин, болтаться, обгонять
толпу, себя, автомобили.
Фонарь трясется на столбе,
двоит, троит друзей в толпе:
тот – лирик в форме заявлений,
тот – мастер петь обиняком,
а тот – гуляет бедняком,
подъяв кулак, что твой Евгений.
Родимых улиц шумный крест
венчают храмы этих мест.
Два – в память воинских событий.
Что моряков, что пушкарей,
чугунных пушек, якорей,
мечей, цепей, кровопролитий!
А третий, главный, храм, увы,
златой лишился головы,
зато одет в гранитный китель.
Там в окнах никогда не спят,
и тех, кто нынче там распят,
не посещает небожитель.
"Голым-гола ночная мгла".
Толпа к собору притекла,
и ночь, с востока начиная,
задергала колокола,
и от своих свечей зажгла
сердца мистерия ночная.
Дохлебан борщ, а каша не
доедена, но уж кашне
мать поправляет на подростке.
Свистит мильтон. Звонит звонарь.
Но главное – шумит словарь,
словарь шумит на перекрестке.
душа крест человек чело
век вещь пространство ничего
сад воздух время море рыба
чернила пыль пол потолок
бумага мышь мысль мотылек
снег мрамор дерево спасибо
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
