Я с тобой буду дольше мига.
Я с тобой буду дольше века.
Сколько может храниться книга,
Состоящая из человека.
Я с тобой буду дольше знака
Прямо, стрелкой, летящей, перьев.
Я с тобой буду, как собака
Без хозяина, только с нюхом.
Буду я с тобой, словно тени
С этим домом, к нему пристали.
Я с тобой буду воскресеньем.
Чтоб во сне он вдруг настало.
Я с тобой буду белым, синим.
Но сирень. И немного утра.
Встанешь ты. И затянет дымом.
Хмуро было и будет хмуро.
У тебя, что ни дождь, то дома.
Отрываешься, кроя парты
Парной учебника хромосомой.
Расщипляя глазами атом
Буквы. Или заказы стелешь,
Как обои. И ищешь руку.
Но находишь её в постели,
Не проснувшись. И видишь звуки.
Я же где-то как точка, точка.
Словно пятнышко для тебя я.
Словно почка. Качают почки
Эти веники-баобабы.
Я иду под Москвой во двор свой.
Я в глухое направил небо
Пару глаз. Что ж привет. Здорово.
Молоко разводное с хлебом!
Это неба лоханка, здравствуй.
Я люблю твоих звуков ветер.
Я люблю всех на свете братство.
А не просто братство поэтов.
Братства жилы твоей с рукою
Этой ветки, подобье лука.
Я назвал бы тебя рекою.
И была бы спиной излука.
А потом бы преграды эти:
Дни мои голубые, ночи,
Совмещённые двери. Прочих
Всех событий не уследишь.
Всех соитий не перепробуешь.
Заколоченное окошко.
Ты мне кажешься синим зверем.
Но черна лишь твоя заколка.
Я в неё никогда не верю.
То ли цветик, а то ли шарик.
То ли просто лицо герберы.
Середина его – сплошная.
Этот вечный кружок гетеры,
Это в танце, забыл названье.
Так в других где-то ходят странах.
Это воздуха изваянье,
Что плотнее уже не станет
Этой мысли. Мои качанья
Порождают стремленье книзу
Этих строк. Я тебе не стану
Кем-то там. Стану просто стулом.
У него изогнётся спинка.
Стану этим окном, чьи скулы
Овощей не желают рынка.
Стану этой стеной, чьи двери
Заболтают тебя хлопками.
Стану ветки сосудом, нервом.
Куст помашет тебе руками.
Стану я одним сочиненьем,
Бодрых строк, что по койкам лягут
Твоих глаз. Стану я сопеньем.
Я во сне расскажу присягу
Той стране, где меня не станет.
Я прилягу под этой тучей.
Подоконник плитой, как бронза.
Одеяла клубятся кучей,
Раздуваются, их уносит.
Я локтём задеваю люстру,
А другим я ядра коснулся,
Сердцевины чертей подземки.
Ты заснула, а я проснулся.
Должен кто-то гнать эту ленту.
Должен лепту сжимать в подмышке.
До загробного континента
Плыть в кубышке.
Мы достигнем пространств заочных.
Но нам оставят
Восьмёрок гири, и эту почту,
Где я картаво
Пишу тебе, не имея мысль, но
И дара речи.
Но я рукою давлю несильно,
Без жара свечи,
На этот маленький локоточек,
Листочка локоть.
И запятая. И много точек.
Ещё немного.
Я буду дольше того, что было.
Того, что будет.
Не в смысле этих любил-любила.
По бреду судят
Поэтов, что убыстряют сроки,
Стирают грани.
И чисто небо, и ты далёко.
И мгла в стакане.
Налью воды я и разводного.
А ты другого.
Нет на земле ничего земного.
На небе: бога.
Ведь там, взаправду, локтём дыряво,
Звездой богато.
И бронзой в окна кипит Москва нам.
И льётся с ската.
Ещё немного побудь собою.
И побежали.
По переулкам, на голубое.
И по скрижали.
Где мы с тобою должны родиться,
Родное поле,
Всё повторится. И наши лица.
И боле, боле.
Я сам не знаю, чего достоин
Ловец дыханья,
Мгновенья пахарь, немого воин.
И до свиданья.
До скорой встречи, сказать могу я,
На континенте.
Вот-вот под эти слова подует.
А море: эти.
Я улечу, как иная птица,
Плывя портретов.
Тебе лишь тихая ночь приснится.
Почти без света.
Ты встанешь, шторы коснёшься влажной
С нашитой гроздью.
И звёзды будут сиять в стакане.
А в небе: гвозди.
Двора сума, как коробка зенок.
И все не зрячи.
Колени у батареи. Пена.
И плачет, плачет.
И листьев мясо отяжелело,
Свисает с веток.
А в небе часть головы, полтела.
И всё: поэта.
Он сочиняет твоей макушке.
Она ответит.
Обычный вечер в одной психушке.
И лето. Лето.
Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.
Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.
Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам.
И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.
Где я? Так томно и так тревожно
Сердце мое стучит в ответ:
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?
Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.
В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.
А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла!
Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.
Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.
И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.
Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.
И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
