"..Не пишутся ни песни, ни сонеты...
Забиты двери в старый Храм Искусства,
мой дом поэзии нетоплен, в окнах пусто,
роскошных пиршеств сгинули приметы.
Ушли Ронсар блистательный и Дю Белле глубокий,
жестокий Лермонтов, Цветаева богиня,
трагический Бодлер, Верхарн зеленоокий.
И Александр Сергеич, видимо, покинет.
Мне Данте сообщил — гостит он у Сафо,
пьют у Волошина Есенин и Овидий,
а Шиллер с Байроном у Шелли в славном виде,
и Свифт на диспут пригласил Дефо.
Не пишет мне Шекспир и новыми вещами
меня не балуют ни Тютчев и ни Блок.
Ни Гумилёв, ни Анненский меня не навещают,
Рембо погиб в песках измучен, одинок.
Но в сердце у меня, как в маленьком отеле,
они порой гостят и спят в своих постелях..."
*****
Забили, гады, двери в Храм Искусства,
Но я нашелся, как им отплатить -
Я тоже в доме перестал топить,
А из меню я выкинул лангуста.
От голода стеная и спасаясь,
Ушли понуро дю Белле и Блок,
А Лермонтов был, как всегда, жесток -
Он, хлопнув дверью, вышел не прощаясь.
Верхарн, тот подмигнул зелёным глазом,
Умчался и Маринку прихватил,
Бодлер трагические руки заломил
И тоже принакрылся медным тазом.
Короче - вся команда разбрелась,
Теперь друг к другу ходят. У Дефо,
К примеру, Свифт столуется. Сафо
От Данта не вылазит ни на час.
Лишь Александр Сергеич не ушёл,
Сидит пока. Видать, чего-то ждет.
Ну, да куда он денется? - Уйдёт!
Когда поймёт - я не накрою стол.
Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные, злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,
Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! —
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.
Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,
Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих.
Ты знаешь, наверное, все-таки Родина —
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти проселки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.
Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на проселках свела.
Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.
Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь, старуха сказала: — Родимые,
Покуда идите, мы вас подождем.
«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити.
«Мы вас подождем!» — говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.
По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.
Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,
За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.
1941
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
