«Здравствуйте, И.И.! Вы, часом, не больны? Что-то нет от Вас ни строчки, ни полстрочки. Если Вам мои посланья не нужны, если Вам пасьянс дороже старой «квочки», напишите мне, и я не стану впредь рушить Ваш покой и докучать Вам боле… Вечер на окне желает умереть – чёрною полой укрыл и лес, и поле. Я б хотела с ним рассыпаться в ночи, слиться вместе с тьмой и растворить усталость. Так тревожны сны – покой давно почил, радости и той совсем уж не осталось. Умоляю Вас, черкните просто: «Жив» – на исходе дня мне большего не надо. Знаю, наша связь – пустые миражи, только для меня и миражи – награда…»
II. Кому: «Некоей Н.А.» Куда: «село Незнаемо…»
«Милая Н.А.! Простите старика – было недосуг: то внуки; то на дачу ездил, а она довольно далека. …Стал без ног, без рук… И на кого «ишачу»? У детей свои хоромы – не замай, домик родовой (я знаю) им не в радость. Говорят, возьми «халупу» и – продай, нужен, мол, покой и без заботы старость… Мне не снятся сны: чуть лёг, и сон долой, память бередит всё то, что отлетело. Знамо, без жены недолог век мужской – безобразен вид и никудышно тело. …Я прошу простить, коль брякну не с руки (слово – не печать: оно уста не склеит): может, нам сплести все наши узелки, вместе и молчать куда как веселее?..»
Я помню, я стоял перед окном
тяжелого шестого отделенья
и видел парк — не парк, а так, в одном
порядке как бы правильном деревья.
Я видел жизнь на много лет вперед:
как мечется она, себя не зная,
как чаевые, кланяясь, берет.
Как в ящике музыка заказная
сверкает всеми кнопками, игла
у черного шиповика-винила,
поглаживая, стебель напрягла
и выпила; как в ящик обронила
иглою обескровленный бутон
нехитрая механика, защелкав,
как на осколки разлетелся он,
когда-то сотворенный из осколков.
Вот эроса и голоса цена.
Я знал ее, но думал, это фата-
моргана, странный сон, галлюцина-
ция, я думал — виновата
больница, парк не парк в окне моем,
разросшаяся дырочка укола,
таблицы Менделеева прием
трехразовый, намека никакого
на жизнь мою на много лет вперед
я не нашел. И вот она, голуба,
поет и улыбается беззубо
и чаевые, кланяясь, берет.
2
Я вымучил естественное слово,
я научился к тридцати годам
дыханью помещения жилого,
которое потомку передам:
вдохни мой хлеб, «житан» от слова «жито»
с каннабисом от слова «небеса»,
и плоть мою вдохни, в нее зашито
виденье гробовое: с колеса
срывается, по крови ширясь, обод,
из легких вытесняя кислород,
с экрана исчезает фоторобот —
отцовский лоб и материнский рот —
лицо мое. Смеркается. Потомок,
я говорю поплывшим влево ртом:
как мы вдыхали перья незнакомок,
вдохни в своем немыслимом потом
любви моей с пупырышками кожу
и каплями на донышках ключиц,
я образа ее не обезбожу,
я ниц паду, целуя самый ниц.
И я забуду о тебе, потомок.
Солирующий в кадре голос мой,
он только хора древнего обломок
для будущего и охвачен тьмой...
А как же листья? Общим планом — листья,
на улицах ломается комедь,
за ней по кругу с шапкой ходит тристья
и принимает золото за медь.
И если крупным планом взять глазастый
светильник — в крупный план войдет рука,
но тронуть выключателя не даст ей
сокрытое от оптики пока.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
