Расскажи, как устроен твой псевдо-рай,
как в искусственном сердце стучат и стучат механизмы,
как боишься шагнуть незаметно, случайно за край,
как я вторглась и бременем стала по жизни.
Как нелепо смеюсь твоим колкостям и тумакам,
как обиду глотаю, принимая ее за микстуру,
как вдали от тебя за тебя пью хмельные сто грамм
и как делаю чай и на ноты делю партитуру.
Расскажи, как над домом твоим надвигается ночь,
как тебе неуютно в твоей монохромной постели,
как зовет тебя папой твоя нерожденная дочь,
как ты шел, непонятно зачем, ко мне в снежной метели.
Как я молча поглажу тебя по небритой щеке,
как я тихо уйду, так, что ты обо мне и не вспомнишь,
как не буду советовать дважды ходить по реке
и безумно смеяться, когда вдруг слезу ты уронишь.
Расскажи мне, мой милый, как живешь ты сейчас и зачем,
кто придумал тот мир, по которому пишешь законы,
как смотреть мне в глаза тебе, не поднимаясь с колен
и куда отправляют ненужных тебе пассажиров перроны.
Расскажи, как смеются мне вслед этажи,
как я вхожа в чужие дома, в твой - закрыта дорога,
как неправильно жить так, как я, как летают стрижи
и когда нас в Аид унесет всех немая пирога.
Расскажи, я послушаю эту занятную речь,
подчеркну окончания в каждом неправильном слове
и опять соглашусь с твоим взглядом, что нужно беречь
тех двоих, упомянутых в этом смешном разговоре.
Обступает меня тишина,
предприятие смерти дочернее.
Мысль моя, тишиной внушена,
порывается в небо вечернее.
В небе отзвука ищет она
и находит. И пишет губерния.
Караоке и лондонский паб
мне вечернее небо навеяло,
где за стойкой услужливый краб
виски с пивом мешает, как велено.
Мистер Кокни кричит, что озяб.
В зеркалах отражается дерево.
Миссис Кокни, жеманясь чуть-чуть,
к микрофону выходит на подиум,
подставляя колени и грудь
популярным, как виски, мелодиям,
норовит наготою сверкнуть
в подражании дивам юродивом
и поёт. Как умеет поёт.
Никому не жена, не метафора.
Жара, шороху, жизни даёт,
безнадежно от такта отстав она.
Или это мелодия врёт,
мстит за рано погибшего автора?
Ты развей моё горе, развей,
успокой Аполлона Есенина.
Так далёко не ходит сабвей,
это к северу, если от севера,
это можно представить живей,
спиртом спирт запивая рассеяно.
Это западных веяний чад,
год отмены катушек кассетами,
это пение наших девчат,
пэтэушниц Заставы и Сетуни.
Так майлав и гудбай горячат,
что гасить и не думают свет они.
Это всё караоке одне.
Очи карие. Вечером карие.
Утром серые с чёрным на дне.
Это сердце моё пролетарии
микрофоном зажмут в тишине,
беспардонны в любом полушарии.
Залечи мою боль, залечи.
Ровно в полночь и той же отравою.
Это белой горячки грачи
прилетели за русскою славою,
многим в левую вложат ключи,
а Модесту Саврасову — в правую.
Отступает ни с чем тишина.
Паб закрылся. Кемарит губерния.
И становится в небе слышна
песня чистая и колыбельная.
Нам сулит воскресенье она,
и теперь уже без погребения.
1995
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
