"...вьются бесы рой за роем
в беспредельной вышине...!"
“По-тихому заказано угробить,
На шкуры не затратив лишних пуль…”
Попутчики заводят разговоры,
Косятся на бегущие сугробы
И безуспешно отбирают руль.
«Рулить без перерыва невозможно.
С дорогой не валял бы дурака?»
«Да ладно, да чего там, да попозже.»
А колея змеится под снега,
В метельной свистопляске еле мнится...
“Ты не гони, не май и не июль!»
Огонь вдали бесследно провалился...
Нет, никому я не доверю руль…
Бутылки под ногами зазвенели.
Сейчас бы накатить ее родной.
Звенит водяра ласково в метели.
Окликнула опять, но мы не в теме,
Неласковою брянской стороной,
Но беспощадным краем партизанским,
Плетемся, как немецкий паровоз,
Стучим зубами словно фрицы в касках,
И ждем, когда нас пустят под откос…
- Так не доверишь, нет?
- Да не, пожалуй…
- Но ведь устал…
- Да ладно, что уж тут…
- Смотри… еще две сотни километров…
Слышь, Леха?
- Что?
- А может, трохи вмажем?
- Что за вопрос! – шуршанье… тихо пьют….
И громко крякают…
на кресло проливают
Друг друга укоряют – скоро пост…
И вот он в снегопаде возникает
С лопатой тихо вышел на погост.
Не чая встретить никого из смертных,
Отсвечивает бляха ДПС,
Лопатой тычет - намечая место
Где надо встать, а там лишь тьма и лес,
А по краям бездонное болото,
И в белом мраке кружатся снега.
И снова над белеющим капотом,
Я замечаю спину Ямщика,
И слышу бормотанье: «Вдругорядь,
Не сели бы вы, барин, в эти сани…
Совсем переменились господа.
Теперь они повсюду ездют сами...”
И исчезает.
Словно чистым лесом
Задать отсюда б зайцем стрекоча!
Но налетели давешние бесы,
Как триста лет назад, как двести, десять
В ослепших электрических лучах
Пьянчужками ложатся на дорогу
Ныряют под колеса и поют…
Одних раздавишь… но их снова много.
И снова давишь в белую дорогу
И только образуешь колею,
Она одна, куда бы ни поехал,
Не помогает даже дальний свет...
Из-за спины выныривает «бэха»
Как будто колеи за мною нет,
Как будто лишней призрачной морокой,
Ночной порой придумали меня!
Олег Поддобрый. У него отец
был тренером по фехтованью. Твердо
он знал все это: выпады, укол.
Он не был пожирателем сердец.
Но, как это бывает в мире спорта,
он из офсайда забивал свой гол.
Офсайд был ночью. Мать была больна,
и младший брат вопил из колыбели.
Олег вооружился топором.
Вошел отец, и началась война.
Но вовремя соседи подоспели
и сына одолели вчетвером.
Я помню его руки и лицо,
потом – рапиру с ручкой деревянной:
мы фехтовали в кухне иногда.
Он раздобыл поддельное кольцо,
плескался в нашей коммунальной ванной...
Мы бросили с ним школу, и тогда
он поступил на курсы поваров,
а я фрезеровал на «Арсенале».
Он пек блины в Таврическом саду.
Мы развлекались переноской дров
и продавали елки на вокзале
под Новый Год.
Потом он, на беду,
в компании с какой-то шантрапой
взял магазин и получил три года.
Он жарил свою пайку на костре.
Освободился. Пережил запой.
Работал на строительстве завода.
Был, кажется, женат на медсестре.
Стал рисовать. И будто бы хотел
учиться на художника. Местами
его пейзажи походили на -
на натюрморт. Потом он залетел
за фокусы с больничными листами.
И вот теперь – настала тишина.
Я много лет его не вижу. Сам
сидел в тюрьме, но там его не встретил.
Теперь я на свободе. Но и тут
нигде его не вижу.
По лесам
он где-то бродит и вдыхает ветер.
Ни кухня, ни тюрьма, ни институт
не приняли его, и он исчез.
Как Дед Мороз, успев переодеться.
Надеюсь, что он жив и невредим.
И вот он возбуждает интерес,
как остальные персонажи детства.
Но больше, чем они, невозвратим.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
