"...вьются бесы рой за роем
в беспредельной вышине...!"
“По-тихому заказано угробить,
На шкуры не затратив лишних пуль…”
Попутчики заводят разговоры,
Косятся на бегущие сугробы
И безуспешно отбирают руль.
«Рулить без перерыва невозможно.
С дорогой не валял бы дурака?»
«Да ладно, да чего там, да попозже.»
А колея змеится под снега,
В метельной свистопляске еле мнится...
“Ты не гони, не май и не июль!»
Огонь вдали бесследно провалился...
Нет, никому я не доверю руль…
Бутылки под ногами зазвенели.
Сейчас бы накатить ее родной.
Звенит водяра ласково в метели.
Окликнула опять, но мы не в теме,
Неласковою брянской стороной,
Но беспощадным краем партизанским,
Плетемся, как немецкий паровоз,
Стучим зубами словно фрицы в касках,
И ждем, когда нас пустят под откос…
- Так не доверишь, нет?
- Да не, пожалуй…
- Но ведь устал…
- Да ладно, что уж тут…
- Смотри… еще две сотни километров…
Слышь, Леха?
- Что?
- А может, трохи вмажем?
- Что за вопрос! – шуршанье… тихо пьют….
И громко крякают…
на кресло проливают
Друг друга укоряют – скоро пост…
И вот он в снегопаде возникает
С лопатой тихо вышел на погост.
Не чая встретить никого из смертных,
Отсвечивает бляха ДПС,
Лопатой тычет - намечая место
Где надо встать, а там лишь тьма и лес,
А по краям бездонное болото,
И в белом мраке кружатся снега.
И снова над белеющим капотом,
Я замечаю спину Ямщика,
И слышу бормотанье: «Вдругорядь,
Не сели бы вы, барин, в эти сани…
Совсем переменились господа.
Теперь они повсюду ездют сами...”
И исчезает.
Словно чистым лесом
Задать отсюда б зайцем стрекоча!
Но налетели давешние бесы,
Как триста лет назад, как двести, десять
В ослепших электрических лучах
Пьянчужками ложатся на дорогу
Ныряют под колеса и поют…
Одних раздавишь… но их снова много.
И снова давишь в белую дорогу
И только образуешь колею,
Она одна, куда бы ни поехал,
Не помогает даже дальний свет...
Из-за спины выныривает «бэха»
Как будто колеи за мною нет,
Как будто лишней призрачной морокой,
Ночной порой придумали меня!
Сижу, освещаемый сверху,
Я в комнате круглой моей.
Смотрю в штукатурное небо
На солнце в шестнадцать свечей.
Кругом - освещенные тоже,
И стулья, и стол, и кровать.
Сижу - и в смущеньи не знаю,
Куда бы мне руки девать.
Морозные белые пальмы
На стеклах беззвучно цветут.
Часы с металлическим шумом
В жилетном кармане идут.
О, косная, нищая скудость
Безвыходной жизни моей!
Кому мне поведать, как жалко
Себя и всех этих вещей?
И я начинаю качаться,
Колени обнявши свои,
И вдруг начинаю стихами
С собой говорить в забытьи.
Бессвязные, страстные речи!
Нельзя в них понять ничего,
Но звуки правдивее смысла
И слово сильнее всего.
И музыка, музыка, музыка
Вплетается в пенье мое,
И узкое, узкое, узкое
Пронзает меня лезвие.
Я сам над собой вырастаю,
Над мертвым встаю бытием,
Стопами в подземное пламя,
В текучие звезды челом.
И вижу большими глазами
Глазами, быть может, змеи,
Как пению дикому внемлют
Несчастные вещи мои.
И в плавный, вращательный танец
Вся комната мерно идет,
И кто-то тяжелую лиру
Мне в руки сквозь ветер дает.
И нет штукатурного неба
И солнца в шестнадцать свечей:
На гладкие черные скалы
Стопы опирает - Орфей.
1921
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
