Живёт старушка в домике одна,
как вдруг осиротевшая наседка.
Приходит сын, всегда пьяней вина,
да изредка обрадует соседка
и всколыхнёт безвременье и быт.
Что говорить, у нас у всех открыт
счёт в банке одиночества. Но старость,
когда подруг-ровесниц не осталось,
а болтовня на лавочке претит,-
она живую душу тяготит,
которая довольствоваться малым
не может, и к тому ж ещё...
Не мне судить, могу я горячо
лишь защищать, что сердце угадало.
Сегодня праздник на её дворе:
сын обещал наведаться с семьёю,
и побежали ноги за водою,
и солнца луч расцвёл в календаре.
Давно готов душистый добрый плов,
и пироги с изюмом и вареньем,
лениво развалившись, без стесненья
дымятся, поджидая едоков...
А он опять пришёл, как в прошлый раз...
Что пользы в том, коль повторишь сейчас
слова пустой потрёпанной морали?
Из-за неё и так мы потеряли
покой и сон, и радость. Чёрт возьми,
так пусть она смеётся над людьми,
но не даёт услужливых советов
и кем-то заготовленных ответов,
что нагоняют грусть, тоску и лень.
Но, чу... В тот бесконечный день
поднялся сын с железной узкой койки;
мать полила из ковшика ему,
и он спросил рябиновой настойки...
И пить тоскливо было одному.
Но, похмелившись, мухам надоевшим
устроил он потешную войну...
Всплакнула мать:"Совсем ты плох, сердешный,
того гляди, завоешь на луну.
Не убивай оставшуюся муху,
пускай живёт да радует старуху..."
Потом, собрав внучатам узелок,
хмельного сына проводила взглядом...
...........................................................
И долго шёл он, слившись с листопадом,
и под дождём до ниточки промок.
Но узелок донёс. И только муха,
напоминая сиротливый дом,
спать не давала и, жужжа над ухом,
касалась кожи тонким хоботком.
Когда менты мне репу расшибут,
лишив меня и разума и чести
за хмель, за матерок, за то, что тут
ЗДЕСЬ САТЬ НЕЛЬЗЯ МОЛЧАТЬ СТОЯТЬ НА МЕСТЕ.
Тогда, наверно, вырвется вовне,
потянется по сумрачным кварталам
былое или снившееся мне —
затейливым и тихим карнавалом.
Наташа. Саша. Лёша. Алексей.
Пьеро, сложивший лодочкой ладони.
Шарманщик в окруженьи голубей.
Русалки. Гномы. Ангелы и кони.
Училки. Подхалимы. Подлецы.
Два прапорщика из военкомата.
Киношные смешные мертвецы,
исчадье пластилинового ада.
Денис Давыдов. Батюшков смешной.
Некрасов желчный.
Вяземский усталый.
Весталка, что склонялась надо мной,
и фея, что мой дом оберегала.
И проч., и проч., и проч., и проч., и проч.
Я сам не знаю то, что знает память.
Идите к чёрту, удаляйтесь в ночь.
От силы две строфы могу добавить.
Три женщины. Три школьницы. Одна
с косичками, другая в платье строгом,
закрашена у третьей седина.
За всех троих отвечу перед Богом.
Мы умерли. Озвучит сей предмет
музыкою, что мной была любима,
за три рубля запроданный кларнет
безвестного Синявина Вадима.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
