Сгущенная эра открытых коленок
уже миновала янтарная проза
июль залила навсегда и на стенку
приклеены фото и деток и взрослых
едва началось а уже сентябрёво
пчелиное лето с надеждою жмется
к цветам палисадов которым неймется
свои семена на прощание бросить
посеять как птиц на незнамую землю
и всходами как Воскресением грезить
Застынут деревья в безлетовом стрессе
как памятники обнаженным коленям.
Там, в глубине дворов-воров
телес и душ, и снов, и таин
твой уголок необитаем
и запылившийся порог.
Я не смахну ни боль, ни пыль,
пройду, как дождик, стороною-
у поциэнда паранойя-
а в спину шепчутся- «бобыль»…
Бирюк, отшельник, отщепенец
и добровольный нелюдим-
нелюбящий и нелюбим.
Но кто же мне тебя заменит?...
Втиснувшись в имена,
женщин, в тебе гостивших,
не захочу менять
прошлого. Жгучий стимул
выплатить свой оброк
за несудьбу «дождаться»…
Где же ты был, мой бог,
где развевал штандарты?
Вышепчи имя моё…
Средь не принявших семя -
словно порой осенней-
высей в незабытьё
имя моё, что грош.
Может, ты в час последний
имя - как грошик медный-
выдохнешь и - уйдешь…
Как полезны помидоры
с баклажанами и без-
разговоры под просторы
в электричке в Тихорецк
хитроумных садоводов,
а в мешочках- урожай.
Август - злое время года,
неча осень раздражать…
И купорят, взяв сторицей,
и считают барыши -
полтора часа хрипится
за политику и «жисть».
Я, как дурочка, с тетрадкой-
только ручка да сума-
в электричку, на посадку
тороплюсь. Со мной - страна.
Меня преследуют две-три случайных фразы,
Весь день твержу: печаль моя жирна...
О Боже, как жирны и синеглазы
Стрекозы смерти, как лазурь черна.
Где первородство? где счастливая повадка?
Где плавкий ястребок на самом дне очей?
Где вежество? где горькая украдка?
Где ясный стан? где прямизна речей,
Запутанных, как честные зигзаги
У конькобежца в пламень голубой, —
Морозный пух в железной крутят тяге,
С голуботвердой чокаясь рекой.
Ему солей трехъярусных растворы,
И мудрецов германских голоса,
И русских первенцев блистательные споры
Представились в полвека, в полчаса.
И вдруг открылась музыка в засаде,
Уже не хищницей лиясь из-под смычков,
Не ради слуха или неги ради,
Лиясь для мышц и бьющихся висков,
Лиясь для ласковой, только что снятой маски,
Для пальцев гипсовых, не держащих пера,
Для укрупненных губ, для укрепленной ласки
Крупнозернистого покоя и добра.
Дышали шуб меха, плечо к плечу теснилось,
Кипела киноварь здоровья, кровь и пот —
Сон в оболочке сна, внутри которой снилось
На полшага продвинуться вперед.
А посреди толпы стоял гравировальщик,
Готовясь перенесть на истинную медь
То, что обугливший бумагу рисовальщик
Лишь крохоборствуя успел запечатлеть.
Как будто я повис на собственных ресницах,
И созревающий и тянущийся весь, —
Доколе не сорвусь, разыгрываю в лицах
Единственное, что мы знаем днесь...
16 января 1934
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
