Посвящается моему другу прозаику и поэту Константину Ашкенази
Поэт деревне больше чем герой:
побасен- пруд, а соловей не кормлен.
Но Табели ранжирной руша строй,
он занят делом вечным и упорным.
Поэт на свете больше чем дурак:
он потакает Музиным капризам:
он пишет так и эдак, снова так,
хоть жизнь его достал всемирный кризис.
Он в Интернете - дождевой червяк:
беспол, бесглас, бездомен и всеяден,
Ату!- соседа- занимать трояк,
он ночью, как Харита, шелкопряден…
Поэт рискует больше чем поест,
лукаво Слово обзывая словом,
и- минус рыба, да на хлебе- крест,
равняется: приблажный, псих и олух.
Поэт намного больше чем людей:
ведь каждый - девиант народной массы.
Хоть хлороформом тех пиитов бей-
они напишут, КАК сопротивляться.
Поэтому, а может, потому
душа болит, гармонию почуяв,
и мнится нездоровому уму,
что именно Поэзия врачует.
Поэт в России ввек неистребим,
поскольку пишет искони, с Начала.
Пойдем, Поэт, на лавке посидим,
услышим, с чем рифмуется молчанье.
* * *
Ни дров на растопку, ни денег за свет,
от голода мыши издохли-
вот так поживает в деревне поэт,
хотя по нём девушки сохли.
Заветное слово пытаясь согреть
в тисках мировой энтропии,
бесценный анапест, и ямб, и хорей
он свято хранит для России.
Народ здесь не ходит, не топчет тропы-
полисемантически тропы!
Ночами заглянет в окно нетопырь-
его ли привлечь для растопки?...
Он пишет и пишет гусиным пером,
сотрется - писать будет пальцем,
и мысли сверкают - то соль калий бром,
но вроде как золотом мнятся.
Машинка в ремонте, заглюченный комп,
вольтаж по ночам лихорадит,
и светится нимб, опускаясь на лоб,
высокой Поэзии ради.
…ты
из первых, что умирают от быта, безлюбья и боли;
заговоренный от пуль и пираний- носишь тавро доли,
стихами клея геном века, стихая в космический шелест,
будешь ломать, словно мальчик, лего родственных отношений.
В ночь длиной как чужой окурок- слюни да пара затяжек-
вспышки мыслей: ты первый придурок даже на диком пляже,
гол и велик, что коньки морские сжались, травой укрыты,
в доме твоем- мировой скинии- вместо Торы- корыто
колотое. Интернет на мыле, дым сигаретный, тексты…
В хате пустой на сто первой миле даже тебе тесно:
всюду извечный вопрос «quo vadis?» - гложет и гложет. Может
Яхве воспользуется правами, сам по себе- поможет?
В коже ли, роже ли метка?... Боже, силы скрепи глиной.
Коли ты жизнь начертал острожной, укороти линию.
Светало поздно. Одеяло
Сползало на пол. Сизый свет
Сквозь жалюзи мало-помалу
Скользил с предмета на предмет.
По мере шаткого скольженья,
Раздваивая светотень,
Луч бил наискосок в "Оленью
Охоту". Трепетный олень
Летел стремглав. Охотник пылкий
Облокотился на приклад.
Свет трогал тусклые бутылки
И лиловатый виноград
Вчерашней трапезы, колоду
Игральных карт и кожуру
Граната, в зеркале комода
Чертил зигзаги. По двору
Плыл пьяный запах - гнали чачу.
Индюк барахтался в пыли.
Пошли слоняться наудачу,
Куда глаза глядят пошли.
Вскарабкайся на холм соседний,
Увидишь с этой высоты,
Что ночью первый снег осенний
Одел далекие хребты.
На пасмурном булыжном пляже
Откроешь пачку сигарет.
Есть в этом мусорном пейзаже
Какой-то тягостный секрет.
Газета, сломанные грабли,
Заржавленные якоря.
Позеленели и озябли
Косые волны октября.
Наверняка по краю шири
Вдоль горизонта серых вод
Пройдет без четверти четыре
Экскурсионный теплоход
"Сухум-Батум" с заходом в Поти.
Он служит много лет подряд,
И чайки в бреющем полете
Над ним горланят и парят.
Я плавал этим теплоходом.
Он переполнен, даже трюм
Битком набит курортным сбродом -
Попойка, сутолока, шум.
Там нарасхват плохое пиво,
Диск "Бони М", духи "Кармен".
На верхней палубе лениво
Господствует нацмен-бармен.
Он "чита-брита" напевает,
Глаза блудливые косит,
Он наливает, как играет,
Над головой его висит
Генералиссимус, а рядом
В овальной рамке из фольги,
Синея вышколенным взглядом,
С немецкой розовой ноги
Красавица капрон спускает.
Поют и пьют на все лады,
А за винтом, шипя, сверкает
Живая изморозь воды.
Сойди с двенадцати ступенек
За багажом в похмельный трюм.
Печали много, мало денег -
В иллюминаторе Батум.
На пристани, дыша сивухой,
Поможет в поисках жилья
Железнозубая старуха -
Такою будет смерть моя...
Давай вставай, пошли без цели
Сквозь ежевику пустыря.
Озябли и позеленели
Косые волны октября.
Включали свет, темнело рано.
Мой незадачливый стрелок
Дремал над спинкою дивана,
Олень летел, не чуя ног.
Вот так и жить. Тянуть боржоми.
Махнуть рукой на календарь.
Все в участи приемлю, кроме...
Но это, как писали встарь,
Предмет особого рассказа,
Мне снится тихое село
Неподалеку от Кавказа.
Доселе в памяти светло.
1980
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
