Не день, а слякотная мУка. Прости – начало столь печально.
И все исчезли, никнут плечи, дождём спадают, тихо плачу. Какое странное коварство, зачем ты так жестоко шутишь?! Безмолвно, страшно, Ку-клукс-клана колпак белеет. Ночь на взводе. Безликий, в белом, инквизитор мучительно, слова с оттяжкой, читает мне аутодафе. Костёр судьбы моей готовят, сухие ветки быстро вспыхнут, опять сожгут во имя церкви. Какой? А не принципиально…
Стою, упрямо сдвинув пятки. Запястья связаны надёжно, пенька щекотит, онемели синеющие кисти. Толку о них заботиться? Как Жанна, не вижу разницы меж жизнью и призрачной безумной навью, коктейль, как водится гремучий. Товарищ Молотов, завидуй! Взрывоопасна смесь, как надо…
Вот-вот заполыхает пламя. Босыми пятками касаюсь травы и краешка сознанья. Стерни колючий ёжик колет, и держит в этом мире бренном. А как хотелось быть свободной, не ожидать укуса смерти. Она всё ближе, ближе… ну, же!..
С плеча сползает мешковина, мне безразлично это тело. Что плакать? Этот храм не вечен… Уйди, противный инквизитор!..
Стирает мысли ластик-время, бежит пространство из-под ручки индиго-линией, начала нет у неё и нет концовки, хотя конец, положим, будет при нужной степени из корня… а может, просто дна бокала ещё сознанье не постигло…
Нет, не пьяна я, пить – не выход, от жизни разве что хмелею, но эти Время и Пространство, кривые в мыслях у Эвклида, они уж точно вечно в стельку, и траектория движенья странна, сложна и непонятна. – Отстань, безмозглый инквизитор!..
Зачем живу в такое время? Кому понадобилось душу к столбу позорному цепями приковывать? Помилуй, Боже! Зачем, положим, не родиться гетерой греческой, искусно беседой, танцами и пеньем давать мужчинам наслажденье, умом блестящим любоваться? Тогда всё проще было, легче… возможно… я уже не помню, веков немало отлетело, осенним жёлтым листопадом под ноги годы никли, никли. Всего, что было, не упомню…
Иль вот: пещера, пламя, темень. По камню тени – антрацитом. А я танцую танец странный, под бубен кожаный шаманский. Уводит ритм в иные жизни, ломает время и пространство, и мысль уносится отсюда, пронзает ткань прямой стрелою, втыкается в иное нечто, дрожит от страсти оперенье. Эфир стенает и сдаётся. И вижу чётко: люди, кони, и степь, и морды. Слышу битвы визжащий лязг, глухой и гулкий удар о землю – было тело живым, и вмиг с душой рассталось. Из транса смерть, оскалив морду, выбрасывает слишком резко… стою, качаясь, сил – лишь только упасть на шкуры и забыться… янтарь зажав в уставших пальцах…
И снова жизни, жизни, жизни… и смерть в недолгом промежутке… И вновь – людское отчужденье, в глазах неверие и ужас. И одиночество вовеки. И сны разбуженной шаманки, и зов настойчивый Природы. Деревья, запахи, движенье. Вонючий ненавистный город… какое подлое коварство! Проснуться и увидеть спящих. И неприкаянно слоняться меж ними… Время… время… время… Пусти, несносный инквизитор…
Я волком бы
выгрыз
бюрократизм.
К мандатам
почтения нету.
К любым
чертям с матерями
катись
любая бумажка.
Но эту...
По длинному фронту
купе
и кают
чиновник
учтивый
движется.
Сдают паспорта,
и я
сдаю
мою
пурпурную книжицу.
К одним паспортам —
улыбка у рта.
К другим —
отношение плевое.
С почтеньем
берут, например,
паспорта
с двухспальным
английским левою.
Глазами
доброго дядю выев,
не переставая
кланяться,
берут,
как будто берут чаевые,
паспорт
американца.
На польский —
глядят,
как в афишу коза.
На польский —
выпяливают глаза
в тугой
полицейской слоновости —
откуда, мол,
и что это за
географические новости?
И не повернув
головы кочан
и чувств
никаких
не изведав,
берут,
не моргнув,
паспорта датчан
и разных
прочих
шведов.
И вдруг,
как будто
ожогом,
рот
скривило
господину.
Это
господин чиновник
берет
мою
краснокожую паспортину.
Берет -
как бомбу,
берет —
как ежа,
как бритву
обоюдоострую,
берет,
как гремучую
в 20 жал
змею
двухметроворостую.
Моргнул
многозначаще
глаз носильщика,
хоть вещи
снесет задаром вам.
Жандарм
вопросительно
смотрит на сыщика,
сыщик
на жандарма.
С каким наслажденьем
жандармской кастой
я был бы
исхлестан и распят
за то,
что в руках у меня
молоткастый,
серпастый
советский паспорт.
Я волком бы
выгрыз
бюрократизм.
К мандатам
почтения нету.
К любым
чертям с матерями
катись
любая бумажка.
Но эту...
Я
достаю
из широких штанин
дубликатом
бесценного груза.
Читайте,
завидуйте,
я -
гражданин
Советского Союза.
1929
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
