Нет такой глупости, которой бы не рукоплескали, и такого глупца, что не прослыл бы великим человеком, или великого человека, которого не обзывали бы кретином
Не день, а слякотная мУка. Прости – начало столь печально.
И все исчезли, никнут плечи, дождём спадают, тихо плачу. Какое странное коварство, зачем ты так жестоко шутишь?! Безмолвно, страшно, Ку-клукс-клана колпак белеет. Ночь на взводе. Безликий, в белом, инквизитор мучительно, слова с оттяжкой, читает мне аутодафе. Костёр судьбы моей готовят, сухие ветки быстро вспыхнут, опять сожгут во имя церкви. Какой? А не принципиально…
Стою, упрямо сдвинув пятки. Запястья связаны надёжно, пенька щекотит, онемели синеющие кисти. Толку о них заботиться? Как Жанна, не вижу разницы меж жизнью и призрачной безумной навью, коктейль, как водится гремучий. Товарищ Молотов, завидуй! Взрывоопасна смесь, как надо…
Вот-вот заполыхает пламя. Босыми пятками касаюсь травы и краешка сознанья. Стерни колючий ёжик колет, и держит в этом мире бренном. А как хотелось быть свободной, не ожидать укуса смерти. Она всё ближе, ближе… ну, же!..
С плеча сползает мешковина, мне безразлично это тело. Что плакать? Этот храм не вечен… Уйди, противный инквизитор!..
Стирает мысли ластик-время, бежит пространство из-под ручки индиго-линией, начала нет у неё и нет концовки, хотя конец, положим, будет при нужной степени из корня… а может, просто дна бокала ещё сознанье не постигло…
Нет, не пьяна я, пить – не выход, от жизни разве что хмелею, но эти Время и Пространство, кривые в мыслях у Эвклида, они уж точно вечно в стельку, и траектория движенья странна, сложна и непонятна. – Отстань, безмозглый инквизитор!..
Зачем живу в такое время? Кому понадобилось душу к столбу позорному цепями приковывать? Помилуй, Боже! Зачем, положим, не родиться гетерой греческой, искусно беседой, танцами и пеньем давать мужчинам наслажденье, умом блестящим любоваться? Тогда всё проще было, легче… возможно… я уже не помню, веков немало отлетело, осенним жёлтым листопадом под ноги годы никли, никли. Всего, что было, не упомню…
Иль вот: пещера, пламя, темень. По камню тени – антрацитом. А я танцую танец странный, под бубен кожаный шаманский. Уводит ритм в иные жизни, ломает время и пространство, и мысль уносится отсюда, пронзает ткань прямой стрелою, втыкается в иное нечто, дрожит от страсти оперенье. Эфир стенает и сдаётся. И вижу чётко: люди, кони, и степь, и морды. Слышу битвы визжащий лязг, глухой и гулкий удар о землю – было тело живым, и вмиг с душой рассталось. Из транса смерть, оскалив морду, выбрасывает слишком резко… стою, качаясь, сил – лишь только упасть на шкуры и забыться… янтарь зажав в уставших пальцах…
И снова жизни, жизни, жизни… и смерть в недолгом промежутке… И вновь – людское отчужденье, в глазах неверие и ужас. И одиночество вовеки. И сны разбуженной шаманки, и зов настойчивый Природы. Деревья, запахи, движенье. Вонючий ненавистный город… какое подлое коварство! Проснуться и увидеть спящих. И неприкаянно слоняться меж ними… Время… время… время… Пусти, несносный инквизитор…
От отца мне остался приёмник — я слушал эфир.
А от брата остались часы, я сменил ремешок
и носил, и пришла мне догадка, что я некрофил,
и припомнилось шило и вспоротый шилом мешок.
Мне осталась страна — добрым молодцам вечный наказ.
Семерых закопают живьём, одному повезёт.
И никак не пойму, я один или семеро нас.
Вдохновляет меня и смущает такой эпизод:
как Шопена мой дед заиграл на басовой струне
и сказал моей маме: «Мала ещё старших корить.
Я при Сталине пожил, а Сталин загнулся при мне.
Ради этого, деточка, стоило бросить курить».
Ничего не боялся с Трёхгорки мужик. Почему?
Потому ли, как думает мама, что в тридцать втором
ничего не бояться сказала цыганка ему.
Что случится с Иваном — не может случиться с Петром.
Озадачился дед: «Как известны тебе имена?!»
А цыганка за дверь, он вдогонку а дверь заперта.
И тюрьма и сума, а потом мировая война
мордовали Ивана, уча фатализму Петра.
Что печатными буквами писано нам на роду —
не умеет прочесть всероссийский народный Смирнов.
«Не беда, — говорит, навсегда попадая в беду, —
где-то должен быть выход». Ба-бах. До свиданья, Смирнов.
Я один на земле, до смешного один на земле.
Я стою как дурак, и стрекочут часы на руке.
«Береги свою голову в пепле, а ноги в тепле» —
я сберёг. Почему ж ты забыл обо мне, дураке?
Как юродствует внук, величаво немотствует дед.
Умирает пай-мальчик и розгу целует взасос.
Очертанья предмета надёжно скрывают предмет.
Вопрошает ответ, на вопрос отвечает вопрос.
1995
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
