Это не Адама Смита учение,
А Новогоднее развлечение!
Здравствуйте, дорогие зрители нашего канала!
Вы для нас драгоценнее драгоценного металла.
Чтобы узнать новости с рынков и денежную политику
Передаем эфир нашему ведущему аналитику:
- Инвесторы, отложите шампанское и приготовьте нашатырь:
На поэтическом рынке надувается мыльный пузырь!
Теряют привлекательность известные бренды
Под шквалом неофитов с правами аренды.
Акционеры в расстройстве - такое явление
Оказывает на акции понижательное давление.
Послушаем специалиста, кем все это изучено,
Эксперта дядю Борю, поэта из Купчино:
- Ну, раньше нас, поэтов, было как звездочек у коньяка
А теперь каждый третий плетет рифмы с упорством маньяка.
Уже и таксисты, и медсестры, и дворники
Носят в карманах свои поэтические сборники:
Нервическая мамочка пишет о конце света.
Хипстер о том, как он любит себя-поэта!
Проститутка о том, как боится поймать заразу.
Быков – пишет по политическому заказу.
Раньше в каждой рифме присутствовал воз духа
А сегодня рифмы дешевле воздуха
Как будто культура перед революцией
Решила дать залп массированной поллюцией.
Поэт – это когда-то звучало гордо
А сейчас или высмеют, или дадут в морду
В итоге рынок движется походкой паралитика…
- Спасибо, а теперь снова послушаем нашего ведущего аналитика:
- Обрадовать нечем – закончились пряники.
Этот рынок, похоже, на грани паники.
Он истощен, переполнен и тесен
И, за редкими исключениями, неинтересен.
Котировки падают, подрывается основа
Девальвацией смыслов и –
Инфляцией слова!
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
