Как-то скукожилась девочка под ступнёй собственной, словно под омутом – водяной, как-то прижала себя же собой самой – и, задыхаясь, спит. Тысячи дурочек шепчут в её губах, снежным огнём жаннки душат их гордость д'арк, небо уткнулось в затылок, как тот чердак, и чёрный ход закрыт – в девочку, отделённую от них всех, смехом топившую облако, словно снег, боли копившая золотом, будто ксеркс – только бы не отдать! – в девочку, что и девочкой не была, не лилитила, не лолитила, не пила, в девочку, не замёрзшую от тепла, в девочку-то-ли-демон-то-ли-солдат.
Ход заколочен – так что хоть бейся в кровь, хоть обрастай бесстрастностью, как корой – двадцать четыре часа, чтобы свет затмить, ей петухов резать или душить.
Только плодятся, гады, как суток визг,
ей кукаречут прямохонько из яиц.
И, задыхаясь от страха, от смены дат, фикции множить, старушничать, вороша то, что за чёрным, баюкая малыша, что не хранит, а душу ей, как лишай чешет и чешет – и так тяжело дышать,
что вот садится, старушечка-богомол, дует в ладони на бабочек (это – моль!)… Давит молитва – как хлористо-соляной невидимый небоскрёб.
Тысячи девочек, детка, сложи в ягдаш, это они перепутали отченаш, вышла какая-то еретикова блажь про недостаток амбиций и недоёб,
про подавление ведьмы внутри себя, даже про то, как же давит своя ступня – как оно, вверх тормошками, спать в себе, слыша, как дом рассыплется на асбест с серой, которую забраковал бы бес…
Лучше гранитничать – не увлажнят очки тёплые фотографии у щеки, мятых щенков зубастое молоко, палец сожравший стервятничий дырокол, старых духов разбитые пузырьки или потеря новой родной руки.
Лучше кукожиться, чтоб эту плоть-гранит на ночь прикрыть подобием простыни, чтоб эта тысяча вымерла, задохну… - чтобы оставить внутри только лишь одну –
чтоб она синдереллила и стихов не писала, и не резала петухов, чтоб её прикладывать, как слезу, чтоб её баюкали на весу десять тысяч ангелов, но она доказала им бы, что все – шпана, но в глубинке ангельских тайников есть бесёныш сладенький, как изюм –
для таких, как она, с и-зю-мин-кой –
вместо детских обид и дум.
За городом вырос пустынный квартал
На почве болотной и зыбкой.
Там жили поэты,- и каждый встречал
Другого надменной улыбкой.
Напрасно и день светозарный вставал
Над этим печальным болотом;
Его обитатель свой день посвящал
Вину и усердным работам.
Когда напивались, то в дружбе клялись,
Болтали цинично и прямо.
Под утро их рвало. Потом, запершись,
Работали тупо и рьяно.
Потом вылезали из будок, как псы,
Смотрели, как море горело.
И золотом каждой прохожей косы
Пленялись со знанием дела.
Разнежась, мечтали о веке златом,
Ругали издателей дружно.
И плакали горько над малым цветком,
Над маленькой тучкой жемчужной...
Так жили поэты. Читатель и друг!
Ты думаешь, может быть,- хуже
Твоих ежедневных бессильных потуг,
Твоей обывательской лужи?
Нет, милый читатель, мой критик слепой!
По крайности, есть у поэта
И косы, и тучки, и век золотой,
Тебе ж недоступно все это!..
Ты будешь доволен собой и женой,
Своей конституцией куцой,
А вот у поэта - всемирный запой,
И мало ему конституций!
Пускай я умру под забором, как пес,
Пусть жизнь меня в землю втоптала,-
Я верю: то бог меня снегом занес,
То вьюга меня целовала!
24 июля 1908
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
