Курортный городишко с золотой
изнанкой многослойной тени.
Изломанные кольца на ступени
неровною ложатся чередой
и ветви тянутся к ногам, и шевелится
слоистый парк, тучнея по верхам
и заводя надбровья и глазницы
под длань жары на солнце…
Где-то там
проходит грань рассудка и бессмертья,
укромный мир, где тянется сквозь тень
вторая жизнь, а может быть и третья;
и лень остановиться, просто – лень,
в чужую жизнь пытливо проникая,
вводя булавку мысли в существо
воздушных и древесных тел...
Какая
есть проницательность!
Сквозь мир, сквозь жар его -
в чужую плоть и мысли...
Слышишь – птица
вступает шустрой речью в мёртвый зной,
и рослый парк на сгибах серебрится
и трётся о небо пятнистою спиной,
и щурится замедленно и сонно,
вертя кольцом...
Но, если так вникать
в чужие мысли собственною, склонной
грешить и искажаться, то, как знать,
не избежать ли следом искаженья
картины мира?
Парк шуршит в траве
стопой ленивою. На плечи сонным жженьем
ложатся пятна солнца...
В существе
любой гармонии – бессвязность и сомненье.
Дойди до сути в хаосе клубка,
где вместо жизни – формулы гниенья,
а вместо взгляда – бешенство зрачка,
дойди до главного - и мир уйдёт сквозь пальцы.
Махните нам, безумцы и скитальцы!
Махните нам, сидящим здесь, в тени!
Сколь не ленись, сколь время не тяни –
а проницательность в трёхмерный след абсурда
ложится носом, тянет и звенит
от напряженья.
Сколько же фигур там,
на острие?
Куда ж твой путь лежит,
безумный брат, бредущий где-то ныне
без собеседников, без тени, без воды?
Кольцо повёрнуто. Великая пустыня.
И в воздухе висящие сады.
Зверинец коммунальный вымер.
Но в семь утра на кухню в бигуди
Выходит тетя Женя и Владимир
Иванович с русалкой на груди.
Почесывая рыжие подмышки,
Вития замороченной жене
Отцеживает свысока излишки
Премудрости газетной. В стороне
Спросонья чистит мелкую картошку
Океанолог Эрик Ажажа -
Он только из Борнео.
Понемножку
Многоголосый гомон этажа
Восходит к поднебесью, чтобы через
Лет двадцать разродиться наконец,
Заполонить мне музыкою череп
И сердце озадачить.
Мой отец,
Железом завалив полкоридора,
Мне чинит двухколесный в том углу,
Где тримушки рассеянного Тёра
Шуршали всю ангину. На полу -
Ключи, колеса, гайки. Это было,
Поэтому мне мило даже мыло
С налипшим волосом...
У нас всего
В избытке: фальши, сплетен, древесины,
Разлуки, канцтоваров. Много хуже
Со счастьем, вроде проще апельсина,
Ан нет его. Есть мненье, что его
Нет вообще, ах, вот оно в чем дело.
Давай живи, смотри не умирай.
Распахнут настежь том прекрасной прозы,
Вовеки не написанной тобой.
Толпою придорожные березы
Бегут и опрокинутой толпой
Стремглав уходят в зеркало вагона.
С утра в ушах стоит галдеж ворон.
С локомотивом мокрая ворона
Тягается, и головной вагон
Теряется в неведомых пределах.
Дожить до оглавления, до белых
Мух осени. В начале букваря
Отец бежит вдоль изгороди сада
Вслед за велосипедом, чтобы чадо
Не сверзилось на гравий пустыря.
Сдается мне, я старюсь. Попугаев
И без меня хватает. Стыдно мне
Мусолить малолетство, пусть Катаев,
Засахаренный в старческой слюне,
Сюсюкает. Дались мне эти черти
С ободранных обоев или слизни
На дачном частоколе, но гудит
Там, за спиной, такая пропасть смерти,
Которая посередине жизни
Уже в глаза внимательно глядит.
1981
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
