1
Угрюмость дней тянулась ожиданьем,
и карты на столе раскинулись гаданьем:
Всё
было,
было,
было!
Да. Было. Было и не раз, извечно повторяясь в сумраке времён.
Одно сменяется другим, в веселье буйном пожирающих пламён
и горький вздох, сменяющих друга, на карете времени, племён.
2
Всё преходяще было,
что не было –
во времени
застыло.
И в постоянстве,
во
всём
замедленном
во времени
пространстве,
неслась машина.
Шуршала по асфальту шина,
ласкался к рокоту бетон….
Не веря в счастье,
писал свои воззвания Анри
Бретон…
Всё преходяще было.
3
На сердце пасмурно, тревожно.
За дверью шорох. Стук.
- К вам можно?
И сердце, задохнувшись страхом, бьётся осторожно:
Стук-
раз!
Стук-
два!
Стук-
три.
Сотри непониманье, читатель этих строк.
Себя преодолеть ты смог?
А вечер, тихо приближаясь, посеет смог,
через вуаль его
всмотрись вперёд – гремит оковами там ожиданье
даря всему пожухлый цвет. Да, это увяданье!
Преодолей его!
И заново родись.
Вперёд!
а позади - разлука….
О, Боже мой, какая скука!
Всё то, что строится навек,
разрушится
и
снова
воз
родится.
В движенье от рождения к рожденью.
И смерти нет.
Ведь в песне уходящих лет,
спет один куплет
за ним другой.
Второй
….
Четвёртый.
Пятый.
Числа им нет!
4
Дверью тишина.
Вдруг!
Миг!
Крик!
Но!
В каждом крике, угасает человек.
На смену другой спешит, прожить свой век.
А тот, что прежде был надеждой, устремился ввысь.
Стоп!
Здесь предел
и вечный передел,
сведённый дрожью губ ,
к повтору одной
и той
же
фразы:
«Нажми педаль, поддай побольше газу,
и
скорость не сбавляя, к концу тысячелетья устремись,
о всём, попутно забывая,
что
не
было,
и может
было…
Кто знает это?
5
Визг тормозов и впереди разлука.
О, Господи! Какая мука,
Услышать то, чего не хочешь,
но сделав мину на лице –непониманьем захохочешь.
Рыданием сливаясь в изгибы автострад,
где мириады разных автомобильных стад
бегут на водопой своих желаний,
пытаясь мысли обрести в потемках оправданий
и
руль не отпустить стремясь,
в
нелепость,
в
НИКУДА.
Да.
Все это знают.
Снежинки на обочине растают,
гадая: кто направится куда,
но это, видно, ерунда….
Да.
6
Про всё, забыв, томленья не сдержав,
спросил Беглец Бездомный у Водителя Громилы:
- А вы куда….
Ответ, как осень, непонятен.
И стук мотора стал невнятен…
Беглец один во времени остался.
Немного растерялся.
И речь задумчиво повёл,
по переулкам, памяти своей:
- В день, закрытый для открытия себя,
себя негромко спросишь:
Зачем она смеётся, когда, закрыв глаза,
ты воду из колодца носишь-
туда, сюда…
Глаза свои водою заполняя,
чтоб выплакать потом все горести земли,
мелькнув песчинкой в тишине пустыни.
Когда….
Мысль не закончена.
Она непониманием распята.
Смех. Безвольно поднялась рука,
желая разорвать поток машин.
И где-то там, у основания дорог змеились губы.
И стали все, так неестественны и грубы -
в предчувствии конца,
привычного тернового поэзии венца,
когда отпущен руль
на вечную свободу,
для выбора
дороги
в
НИКУДА….
Беглец беспечно рассмеялся.
Застыл,
потом свистящим шёпотом спросил:
А
Вам
Куда?
7
Тут вздыбилась земля.
Мгновенье - и в песок – бетон.
Ушёл на мировую бойню
Анри
Бретон,
но заглушает это наимоднейший
Чарли
стон……
Стон звуком флейты расплескался
и вот, тогда печальный, вечный день
вдруг самому себе признался:
- «Тянулось ожиданьем забытое начало….. »,-
не выдержав полёта, время закричало
начни Киномеханик всё сначала!
Ушёл на мировую бойню
Анри
Бретон,
на
первую.
Потом, немного погодя,-
вторую.
И вот уж третья – не за горами,
а за буграми
извечной жажды крови.
Беглец остановился.
На время покосился,
измерив расстоянье
от
сих
до
сих…
И
больше
никуда
и
больше
никогда!
Не повторится
предвечная весна преодоления себя,
вокруг
вой
на возьми себе, остатки пира во времена войны.
Вдруг!
Испуг всех заморозил.
Живое
замолчало.
Тут сердце пустотою
застучало.
Воспоминание заныло,
когда из полу мрака
надпись всплыла:
Всё
преходяще
было,
ведь
время
на
рас
пятии
застыло…
Беглец неслышно рассмеялся
и
со всеми дружески расстался,
и на прощании сказал:
- я всем намёком обещал.
Вот,
обещанье выполняю:
шуршал от радости бетон,
с войны,
живой и невредимый
пришёл
Анри
Бретон.
Всё преходяще было.
И время не остыло,
колючей лавой
по жилам вечности
оно течёт
и
нас влечёт
преодолеть себя,
как завещал
поэт нам
Фридрих Ницше:
Преодолей себя, собою станешь,
закончив Беглеца побег
от самого себя
от
ныне
и
во веки!
Старик с извилистою палкой
И очарованная тишь.
И, где хохочущей русалкой
Над мертвым мамонтом сидишь,
Шумит кора старинной ивы,
Лепечет сказки по-людски,
А девы каменные нивы -
Как сказки каменной доски.
Вас древняя воздвигла треба.
Вы тянетесь от неба и до неба.
Они суровы и жестоки.
Их бусы - грубая резьба.
И сказок камня о Востоке
Не понимают ястреба.
стоит с улыбкою недвижной,
Забытая неведомым отцом,
и на груди ее булыжной
Блестит роса серебрянным сосцом.
Здесь девы срок темноволосой
Орла ночного разбудил,
Ее развеянные косы,
Его молчание удлил!
И снежной вязью вьются горы,
Столетних звуков твердые извивы.
И разговору вод заборы
Утесов, свержу падших в нивы.
Вон дерево кому-то молится
На сумрачной поляне.
И плачется, и волится
словами без названий.
О тополь нежный, тополь черный,
Любимец свежих вечеров!
И этот трепет разговорный
Его качаемых листов
Сюда идет: пиши - пиши,
Златоволосый и немой.
Что надо отроку в тиши
Над серебристою молвой?
Рыдать, что этот Млечный Путь не мой?
"Как много стонет мертвых тысяч
Под покрывалом свежим праха!
И я последний живописец
Земли неслыханного страха.
Я каждый день жду выстрела в себя.
За что? За что? Ведь, всех любя,
Я раньше жил, до этих дней,
В степи ковыльной, меж камней".
Пришел и сел. Рукой задвинул
Лица пылающую книгу.
И месяц плачущему сыну
Дает вечерних звезд ковригу.
"Мне много ль надо? Коврига хлеба
И капля молока,
Да это небо,
Да эти облака!"
Люблю и млечных жен, и этих,
Что не торопятся цвести.
И это я забился в сетях
На сетке Млечного Пути.
Когда краснела кровью Висла
И покраснел от крови Тисс,
Тогда рыдающие числа
Над бледным миром пронеслись.
И синели крылья бабочки,
Точно двух кумирных баб очки.
Серо-белая, она
Здесь стоять осуждена
Как пристанище козявок,
Без гребня и без булавок,
Рукой указав
Любви каменной устав.
Глаза - серые доски -
Грубы и плоски.
И на них мотылек
Крыльями прилег,
Огромный мотылек крылами закрыл
И синее небо мелькающих крыл,
Кружевом точек берег
Вишневой чертой огонек.
И каменной бабе огня многоточие
Давало и разум и очи ей.
Синели очи и вырос разум
Воздушным бродяги указом.
Вспыхнула темною ночью солома?
Камень кумирный, вставай и играй
Игор игрою и грома.
Раньше слепец, сторох овец,
Смело смотри большим мотыльком,
Видящий Млечным Путем.
Ведь пели пули в глыб лоб, без злобы, чтобы
Сбросил оковы гроб мотыльковый, падал в гробы гроб.
Гоп! Гоп! В небо прыгай гроб!
Камень шагай, звезды кружи гопаком.
В небо смотри мотыльком.
Помни пока эти веселые звезды, пламя блистающих звезд,
На голубом сапоге гопака
Шляпкою блещущий гвоздь.
Более радуг в цвета!
Бурного лета в лета!
Дева степей уж не та!
1919
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
Авторизация
Камертон
